sega1949.nnov.org: Вачский район в прошлом... 1032
В год 6540. Ярослав начал ставить города по Роси.А здесь было Стародубовоцкое кладбище в приселке Вача когда срубят крепость в Стародубе (через века будут Городищи) а сейчас две улицы Вачи.Судьба значит…Так что же Мордва Вацкая делала скажем в 11 веке,как мочила и брала в плен этих назойливых русских с Черниговской земли -Рязанское,Муромское княжество захватили ,теперь хотят отхватить кусок мордвы. Вот как пишет летопись……. Только перед самым нашествием монголов летописи начинают упоминать о Мордве и рассказывать о столкновениях с нею русских князей; до тех же пор только один раз, именно под 1103 годом, об этом народе упоминает летописец: "бися Ярослав (сын Святослава Черниговского) с Мордвою, — говорит он: — месяца марта в 4 день, и побежден бысть Ярослав".Это потом ,когда победят будут рубить крепость по подобию своей Черниговской и нарекут Стародубовоцкой
В 1523 году крепость была укреплена после неудачной осады Новгорода Нижнего войском Крымского ставленника в Казани Саиб-Гирея «повоевавшие около Нижнего Новгорода Березополье и до Клина и взявшее полону множество…» А разве это ни о чем не говорит.Поставлен град Стародуб на старом месте..Значит по новому ставили крепость,земляные укрепления. А крепость была в округе одна -только в Городищах.Омываемой с трех сторон речкой Вачкой и Кутрой от Казакова.А когда то и казаково нарекалось Никольским,по одноименной церкви,не далеко от Старой Муромской дороги.Ох,сколько вопросов? Куда делись следы деревни у пристани Жайск? Это сейчас там проходит фарватер реки Оки,оставив озера и протоки на старом русле"Старице".Край непуганных птиц,озер заливных и бездорожья.Словом-необжитый край……Как сложилась судьба Стародуба Воцкого мы не знаем. В некоторых русских летописях, в частности, в Воскресенской, имеется список городов Руси, озаглавленный «А се имена градом русским дальним и ближним». Там имеется такая запись: ….Муром на реке Оке, Стародуб Воцкий, другой Стародуб на Клязьме, Ерополчь, Гороховец, Новгород Нижний ….. .
Древний Муромский уезд возник на землях, некогда составлявших Муромское и Муромо-Рязанское княжества, фактически утратившего свою независимость от Москвы в 1392 г., когда великий князь московский Василий I Дмитриевич получил в Золотой Орде ярлык на Муромское княжение. Таким образом, Муром становится восточным форпостом Московского государства. В XVI-XVII вв. в составе Муромского уезда были известны следующие пять станов и одна дворцовая волость. Одновременно отмечается факт обособленности здешних волостей от соседних владимирских.
Полный процесс образования этого уезда далеко не вполне ясен. Можем только думать, что здесь мы имеем дело с землями, тянувшимися к древнему Муромскому княжению, перешедшему во владение князей Московских в конце XIV века. Во всяком случае, ни одна из Муромских волостей никогда не смешивалась с соседними Владимирскими.
Из этой записи нас интересует только Стародуб Воцкий, потому что он упомянут после Мурома. В 1462 г. в духовной грамоте-завещании великого князя Василия Темного говорится: « а что мне дала Анна Васильевна жена Ивановича села свои Муромские и в Воцком Стародубе… то даю своей княгине…».Княжна Анна Васильевна после смерти Ивановича отдала двух малолетних детей на воспитание в Москву своему брату князю московскому а сама стала с успехом править своим независимым Рязанским княжеством осваивая и расширяя "украины" своего княжества и только завещала его своему брату-князю. Так что могли затеряться и уцелеть сведения где нибудь в Рязанско-Муромском княжестве,Касимовском царстве и других соседних царств ,с которыми пыталась поддерживать мирные отношения княжна ..Для нас особенно важно деление волостей между сыновьями Ярослава I. Оно надолго определило дальнейшее развитие отдельных частей древней России. Святослав Ярославич получил на свою долю Черниговский удел. К этому уделу кроме Северской земли причислялась долина Оки и Тмутраканское княжество, точно также как к переяславскому уделу Всеволода принадлежало почти все верхнее Поволжье. Существование такого деления подтверждается событиями восточной Руси во второй половине XI в. и особенно Любецким съездом, на котором все течение Оки навсегда укреплено за родом Святослава Ярославича. Подобная обширность владений, сосредоточенных в руках одного рода, нисколько не смущала остальных князей. Вся эта лесная глушь имела в их глазах очень мало цены; самые Святославичи, как увидим, долго не могут помириться с угрюмою природою своих уделов, и обнаруживают стремление к заветному ПриднепровьюВот мы ищем ,где был Оброку платят в приказ Казанского дворца по 2 руб. 16 алтын 4 деньги, сена 50 копен; да на том же Погосте кабак да под Погостом перевоз».
12:34
И это в 1628-30 гг Космодемьянский погост Стародубья платит мзду Казанской губернии,значит и не подчиняется Нижегородской,а населенный пункт с погостом -это главный на округу и вся местная власть в погостах находилась Пока я знаю четыре погоста на територии Вачского района .Еще Липовицкий,Озяблицкий,и Кубовский…Вот к ним и вели дороги И следы могут находится в Казани на непонятном нам письменности…если не утрачены.. перевоз.а дороги все вели к погостам и к вышестоящей администрации;- Духовной грамоты Василия 2 Васильевича в 1461-1462 годах про Стародуб Воцкий,значит не хилый был,раз упоминался среди крупных територий рядом с землями Мурома и землями Стародуба..Так что не приписывать их к землям других Стародубов ,типа Черниговского или на Клязьме …Это Воцкий Стародуб -с его землями,угодьями,озерами ,лесами..Так что уже не оспорить,что было и княжество Стародубское,и уезд,и стан…..Ух сколько вопросов .Это в стариных картах и вообще замалчивают. И про Вацкую мордву,и про Кирдянские земли с центром Саконы,и про Саров молчек,правда обзывали его тогда по другому и князья монгольские собирали дань с Московского,Владимеровского и других русских землях .А их отряды были по многу тысяч. Так как же земли не были заселенными? Кстати Саров,Ардатов Саконы и другие древние городищи находятся от крепости Стародуба Воцкого,-за летний день можно пешочком дойти. Вот и поразмышляйте,почему нет сведений о городе-крепости Стародубе Воцком.Это сейчас эта местность с деревней Городищи влилась в районный центр Вача.А когда то наоборот,Вача была приселком крепости со своей ветхой церковью и Стародубским кладбищем сейчас закатанным под асфальт……Помню в детстве срывал с численика (так обзывали настенный календарь дней года) листок прошедшего дня,который потом использовал отец на самокрутку с крепким табачком. У монголов тогда тоже были численики,только они по этим численникам собирали дань или подати с княжеств и Московского и Владимерского и Муромского и прочих подвластных земель. Вот бы взглянуть краем глаза на те древние численики. Я думаю ,что отпало бы мнение,что заселение было после падения Великого Новгорода за счет ссыльного населения…Не всех завоеватели угоняли в рабство.Было у них отлажено езда по древним дорогам для доставки сведений,приказов повелителей,досмотр ,смена лошадей,ремонт аммуницыи,пополнение запасов корма,охрана и прочее. Скажем был у них на древних дорогах и забытый Стародубский перевоз Через реку Оку между Клином и Жайском в исчезнувшем и забытом сейчас погосте.А погост -это главный центр на округу.Подлинные свидетельства о событиях, проис-
ходивших в Нижегородском Поволжье в начале
XVII в., в так называемое «Смутное время», со-
хранились фрагментарно. Причины малочислен-
ности письменных источников, по-видимому,
объективны: 1) нехватка кадров с опытом кан-
целярской работы; 2) гибель архивов во время
«Большого пожара» в Москве в 1626 г., когда ог-
нем были уничтожены почти все находившиеся в
Кремле столичные приказы с их документацией.
Поэтому события 1608—1612 гг. приходится вос-
станавливать по всему комплексу сохранившихся
источников — прямым свидетельствам и косвен-
ным упоминаниям (разумеется, после проверки
их достоверности).
В начале XVII в. события походов и военные
действия принято было фиксировать в «книгах
записных» или «разрядах». К сожалению, «за-
писные книги» и «разряды» о действиях ниже-
городских военных отрядов в 1608—1610 гг.
и ополчения под руководством К. Минина и
Д.М. Пожарского в 1611—1612 гг. не сохранились
или, возможно, не велись совсем. Поэтому основ-
ными источниками для реконструкции событий
служат грамоты, отписки и сказки, посланные ру-
ководителями ополчения, челобитные участников
6
событий, просивших о пожалованиях и ссылав-
шихся на собственные заслуги. Большое значение
имеют также летописные известия, и в первую оче-
редь сведения «Нового летописца», датируемого
1620—1630 гг. Но в этом случае приходится учи-
тывать, что текст летописных памятников состав-
лялся позже описываемых событий и зачастую
редактировался в интересах заказчиков. Гибли архивы и 1812 году,когда всю Москву спалили.Так что поиски трудноваты. Да и пергамен в те века был редкостью,на коже и бересте много не напишешь.Может быть и отцифруют когда то случайно уцелевшие записи на древне-славянском языке с трухлявых за древностью чудом сохранившихся листов.Вот из случайно уцелевшего листочка об образования Вачи 1588 года составленной писцами Муромского уезда мы знаем ,что там была деревянная церковь очень ветхая без службы (значит как минимум век накинуть надо) а при этом приселке при церкви было Стародубское кладбище.Это о чем то говорит.Это сейчас и Городищи и окружающие деревни Поповка,Попышевка и Деревнищи влились в районный центр Вача. А князья намного раньше упоминали в своих грамотах-завещаниях о городе-крепости Стародубе-Воцком в той местности.Это потом будет и уезд и стан Стародубский Вот где эти листочки ,где князь Куракин вымаливает земли Стародубовоцкие вместо отобраных у него в Смоленске и округе польским царем в то смутное время.Эх,сколько еще тайн того далекого времени…….: Дозорная книга 1588 года по Муромскому уезду не сохранилась. Но в документах бывшего Центрального Государственного Архива СССР хранится челобитная князя Ивана Куракина королю Владиславу IV о пожаловании ему с. Вачи вместо отобранного поместья в Смоленском уезде. К этой челобитной приложена справка, составленная 14.12.1611 года в Поместном приказе. Эта справка содержит выписку из Дозорной книги писца Ивана Талызина и подьячего Постника Степанова по Муромскому уезду за 1588 год. А если это начинается с Любечского сьезда,то это в 12 век перепрыгивает,когда и тартаров еще не было…А зачем надгробные плиты скидывать в строящийся фундамент-это великий грех при любом строе,что нельзя было создать клочек мемориала нашей истории прошлого.Или быть местности не помнящей родства до 17 года? Только нужные сведения пропагандировать типа Павлика Морозова и Минина с Пожарским.А что разве не было истории у Вацкой мордвы и до тартар.И церкви в тот период строились,чтоб привлечь в христианскую веру местное население А что древняя деревенька Застава не защищала от ретивых князьков с запада и крепость Стародубовоцкая по подобию той Черниговской фамильной зря что ли построили.Правда сведений почти нет-на коже,бересте много не напишешь а пергамент дорогущий появится только в 15 веке очень редко.Цивилизация не сразу создавалась……Довольно подробный анализ «Летописи» дан М. В. Кочкиной в работе, посвященной истории погостов Муромского уезда, поэтому здесь обратимся к краткому обзору этого источника.8 Видное место в «Летописи» занимает история Липовицкого погоста, прихода Стародубье, его церкви и окрестностей, но особое внимание уделено описанию местного населения, обычаев, нравов, быта. Первый раздел посвящен истории Стародубской местности. Особый интерес здесь представля­ет церковное предание об основании Липовицкого погоста, а также описание отличительных черт стародубского народа и топонимика.

«Приложение к летописи о Крестовоздвиженской погоста Липовиц церкви» содержит информацию церковного характера: о церкви, причте и т. д. в конце XVIII - начале XIX вв. Интересны сведения, сообщаемые о древних церквях, существующих в погосте в конце XVIII - нача­ле XIX вв., о расселении жителей погоста в это время, о захоронениях вокруг церкви (главы «О надгробных памят­никах и могилах» и «О предметах церковных, замечательных по древности своей»). Есть даже такие разделы: «О нравственном и материаль­ном состоянии духовенства в Липовицах в 19-ом столетии», «О погосте Липовицком как материальном предмете в отно­шении к живущему в нем духовенству» и «Об обычаях в селе Липовицком для духовенства». Уже из названий можно понять, чему они посвящены: описанию земель, в том чис­ле близлежащих речушек, озер, оврагов, быту жителей погоста, материальному и нравственному состоянию духовенства.9 В конец «Летописи» помещены приложения: план местности, план расположения построек в погосте, родословное древо прадеда автора, таблицы о священнослужителях погоста (с 1770).

Автор использовал разнообразные источники: «Выпись с Муромских писцо­вых книг 1624-1631 гг.», опись 1812 г., рапорт за 1830-е гг., план межевания церковной земли 1770 г., древние акты, предания и т. п. Кроме этого, летописец привлекает расп­ространенные тогда в культурных кругах сочинения Н. М. Карам­зина, С. М. Соловьева, Д. И. Иловайского, «Владимирский сборник» К. Н. Тихонравова.

Итак, составление летописей сел и церквей - характер­ная особенность XIX столетия, так называемое позднее летописание. Му­ромские ЦПЛ конца XIX в., а также «Повольная лето­пись» И. Ландышева являются типичными для того време­ни. Это памятники местного происхождения, значение кото­рых как исторических источников с течением времени воз­растает. Так, например, сегодня ничего не осталось от Липовицкого погоста - на его месте располагаются дачные участки.

За многие века существования храмов и монастырей в них накапливались разного рода древности, складывались архивы, доступ к которым имели главным образом лица духовные. Это также предопределило круг кра­еведческих интересов духовенства.Владимирская духовная консистория.
Клировая ведомость
Благочинного 3-го округа Муромского уезда
за 1875 г.
(130 листов) Лист1
(написан рукой пра-прадеда Семена Ивановича Лаврова)
Муромского 3-го Благочинного округа,
Благочинного, погоста Липовицы
Священника Семеона Лаврова покорнейшее прошение.
Честь имею представить при сем Муромского 3-го Благочинного округа ведомость о Церквах, о Священно- и церковнослужащих с их семействами, с Заштатными и сиротствующими и церковных старостах с свидетельствами о по…. и поведении лиц, в оной значащихся, а равно и о прихожанах, с прилагаемой штрафной ведомостью за 1875 год.

Муромского 3-го Благочинного округа
Благочинный Священник погоста Липо-
вицы ( подпись Семеон Лавров
Генваря 27 дня 1876 года N23
2 Лист
Оглавление
1. Погост Липовицы 1 ( Лавровы)
2. Село Малое Загорино 13
3. Вачи 17
4. Большое Загорино 29
5. Красное 39
6. Яковцево 41
7. Жайское 47
8. Погост Космодемьнский 51
9. Село Клин 55
10. Голенищево 57
11. Кошелево 61
12. Новоселки 67
13 Вачи 77 (Иван Тихонравов)

15

14. Казаково 87 ( Авроровы)15. Дьково 97
16. Погост Зяблицкий 101
17. Село Арефино 111
18. Белавино 123
(Авроров Иосиф Алексеевич 1835-1839)
19.Штрафная ведомость 129

1-й Священник Семеон Iоанов Лавров, Диаконский сын, по окончании полного богословского курса во Владимирской Духовной Семинарии, уволен с аттестатом 1-го разряда с званием Студента, 1843 года Февраля 2-го дня. Посвящен к сей Крестовоздвиженской церкви во Священники Преосвященным Парфеном Архиепископом Владимирским и Суздальским, в 1846 году, обьявлена ему через местного Благочинного Архипастырская благодарность за ревностное преподание Слова Божия, с 1851 г. проходит должность Катехизатора, 1853 г. Января 20 дня. Советом Императорского Русского Географического общества, за доставленные в оное общество климатические сведения, изьявлена ему искренняя признательность, 1856 года Iюля 5 дня награжден Набедренником за честное поведение и исправное прохождение своей должности, на что от Его Преосвященства Iустина Епископа Владимирского и Суздальского и выдано ему свидетельство, 1859 год награжден бронзовым наперстным крестом, по представлению Святейшего Правительствующего Синода, за ревностное и усердное прохождение возложенных на него должностей, в 25-й день Апреля 1864 года Всемилостивейше пожалован бархатною фиолетовою Скуфьею, в удостоверение чего и выдано ему Свидетельство от Его Преосвященства Ософана Епископа Владимирского и Суздальского, и того же года 1864 Iюля 10 дня определен Депутатом, каковую должность проходил до определения в должность Благочинного 6,5 лет. По избранию Владимирским Духовным Попечительством 1865 г. Его Преосвященством Феофаном утвержден в звании сотрудника оного Попечительства, а также в 1865 г. единогласно всеми сословиями избран был в Гласные губернского и уездного Земских собраний, 1870 г. в Августе Высочайше награжден бархатной фиолетовой Камилавкою, 1871 г. был избран Муромским 3-м Благочинническим округом в должность Благочинного, утвержден в
таковой должности Указом из Владимирской Духовной Консистории от 17 Марта 1871 года за N2230, и сего же года по избранию Уполномоченным от Духовенства в члены Комитета уездной цензуры Проповедей, утвержден в таковой по Указу Вл. Дух. Конс. от 9 Апреля 1871 г. N2664. В 1874 г.
награжден Всемилостивым пожалованием наперсным Золотым крестом, препровожденным при указе В.Д.К. от 30 Мая 1874 г. за N3830, того же 1874 г. по указу Вл.Дух. Конс. от 31 Дек за N9541 обьявлена ему признательность Епархиального Начальства за усердную и полезную службу, Сего 1875 г. по Указу Вл. Дух. Конс. от Сентября за N утвержден в должности Благочинного на 2-е четырехлетие, грамоту имеет, вдов. 16 Февраля 1876 г. согласно прошения от должности Благочинного освобожден а на его место назначен Священник села Новоселок Гавриил..
Лет от рождения - 54.
В семействе у него сын - Александр Лавров, по окончании полного курса в IV классе Влад. Духовн. Семин. в 1871 г. проходит должность учителя и Законоучителя в народном училище.
Лет от рождения - 27.
Священник Iоанн Iоаннович Веселовский - 47 лет 1850 Вл.Дух. Сем.
Священник Iоанн Дмитриевич Чернобровцев - 29 Вдов 1868
Дьякон Алексей Федорович Благоволинский - 28 1866
Дьякон Иван Михайлович Ландышев - 39 1856
Дьячок Василий Иванович Беневоленский - 45 1853 Муром. Дух. Училище
Пономарь Тимофей Назарович Неополитанский -51
1836 Муром. Дух. Училище
Пономарь Владимир Дмитриевич Дианин -29
1866 Владим. Дух. Учил.
Староста Семен Николаевич Курсан. -49

Заштатные:
Соколовы - свящ. родств.
Дьяк Благоволин - 56 лет,
Вдовая дьконица - Анна Васильева Лаврова - 78 лет , в сем 1875 г. померла.

Стан Стародуб-воцкий. На правом берегу Оки, приблизительно от реки Кутры. Местность древнего Стародуба Вотцкого (Окского, Оцкого), называвшегося так в отличие от Стародуба Ряполовского на Клязьме. Одно из первых известий — во второй духовной Василия Темного, в числе местностей, отданных княгине-вдове. Название «Стародубье» в отношении к данной местности сохранялось в XIX в.
В том же 1621 году появляется вотчина, пожалованная из дворцовой Стародубской волости великим князем Михаилом Федоровичем своему ближайшему родственнику боярину Ивану Никитичу Романову[34]. В ее составе были села Пурока и Арефино, 3 сельца, 59 деревень, 6 починков, 2 погоста и 9 пустошей. Вотчина занимала обширную территорию, включавшую в себя центральный, северный, восточный и юго-восточный районы Стародубского стана. Центром землевладения боярина Ивана Никитича Романова являлось село Пурока на Оке. Сегодня это небольшая деревня Пурка в составе Павловского района, располагающаяся «чуть западнее села Вареж»[35].
. Место рождения предположительно- Владимирская губерния, Муромский, Гороховецкий уезды, Нижегородская губерния, жена Тихонравова (Авророва) Вера Иосифовна (1853 - после 1911)г. с Казаково, Муромского уезда - дочь священника. Вот упоминается и хозяин земли Стародуба -Воцкого,но это 16 век…… К тому же владения Трубецкого не исчерпывались "тёщиным наследством". По переписи земель виднейших людей государства 1613 года во владения Д.Т. Трубецкого входили его родовые вотчины в городах Трубчевске, Рязани, Козельске, Стародубе-Вотском и Мещере. Под Муромом ему принадлежала целая Замотренская волость, а под Тобольском огромная и богатая волость Вага с большим количеством сёл и деревень. Из 17 перечисленных в переписи бояр по размеру землевладений Д.Т. Трубецкой уступал лишь одному - многолетнему главе Боярской думы князю Ф.И. Мстиславскому.И вот узнаю новость про бунтарей местных…..19 и 20 декабря жандармским подполковником Сомовым подвергнуты были обыску и аресту следующие революционирующие деятели по Муромскому уезду инженер-технолог Николай Васильевич Кондратов ( кто это,из семейства фабрикантов Кондратовых),крестьянин с.Казакова Иван Степанович Евтеев ( Ау,наследники Евтеевы -ваш староста сельский попался), кр.того же села Иван Иванович Демагин,он же Сорокин ( это с ним когда то общался писатель Короленко В.Г.) и мещанин Иван Деменьтевич Волков (ну дела и сродничек мой из прошлого тоже хулиганил.Ау Волковы ,кто он из прошлого,всего век прошел?)…..П И Ремизов,учитель в селе Вача,учительницаЮ К Ракова, крестьяне И А и Л И Фантиловы,А Ф Курицын,И И Сорокин,учительница Е И Альбицкая,Н В Кондратов обвиняемые в противоправительственной пропаганде среди крестьян Муромского уезда,Как опасные для правительства агитаторы и подстрекатели народных масс. Да,доставалось губернатору князю Голицыну в 1905 и 1906 году.Вся округа буянила. ; декабря общество крестьян дер.Федурино запретило помещику Рейнвальду продавать на дрова горелый лес и рубить таковой до тех пор,пока не состоится Государственная Дума,в которой они надеются и будет решен земельный вопрос. 9 ноября крестьяне с.Вача после митинга отправились в церковь и заставили местного священика Николая Магницкого отслужить панихиду по " павшим борцам за свободу"Да округа бунтовала….

]]> http://sega1949.nnov.org/vachskiy-kray-nizhegorodchin/vachskiy-rayon-v-proschlom/ Feed_Creator 1.7.3 http://preview.nnov.org/avatar100/0/41/00/4100661.gif Волков Сергей http://sega1949.nnov.org/vachskiy-kray-nizhegorodchin/vachskiy-rayon-v-proschlom/ Из записных книжек Короленко о селе Вача http://sega1949.nnov.org/vachskiy-kray-nizhegorodchin/vachskiy-rayon-v-proschlom/iz_zapisnyh_knizhek_korolenko_o_sele_vacha_2.html ПОЕЗДКА В ВАЧУ И ПАВЛОВО1



1 Вача, село Владимир. губ. Муромского уезда, известное своим ножевым производством. Павлово, кустарное село Нижегород. губ. Горбатовского уезда, жители которого занимались выделыванием замков и ножей. В. Г. был в Павлове уже несколько раз: в июне и декабре 1889 г. и в апреле и сентябре 1890 г. В результате этих поездок явились ‘Павловские очерки’ (‘Русск. Мысль’ 1890 г., кн. 9—11), в которых изображен быт рабочих-кустарей и нарисована картина ‘скупки’, т. е. сбыта кустарями своих изделий оптовым торговцам — ‘скупщикам’ (см. т. XIV наст. изд.). Настоящая поездка сюда В. Г. имела целью отдых и восстановление здоровья, расстроенного острой бессонницей.


13 января

Выехал в Москву.
14 января

В Москве.
15 января

Из Москвы (отослал конец статьи — о дуэлях) {‘Русская дуэль в последние годы’. См. т. XXIX наст. изд.}.
16 января

В Ваче рано утром.
Ночная поездка. Часовенка на выезде,— занесенная снегом,— за ней влажный ветер, темное поле и пятна кустарника. Мглистое небо — и сыроватая изморозь, залепляющая бороду, лицо, шапку. Я с наслаждением подставлял лицо на встречу изморози и ночному ветру,— в голове под звон колокольчика вставали сумрачными вереницами то грустные, то как-то томительно приятные воспоминания из прошлого. Засиделся я, залежался! Хочется отряхнуться, сбросить будни, еще пожить, побороться, поработать, забыть себя, забыть скрипучие ноты собственного существования — за бодрой работой для того, о чем мечтал в старину. Яснее, ближе хочется почувствовать это.
Убогая деревнюшка,— Щапочево,— на рассвете, обледенелый колодец, как будто озябшие фигуры девок пришли по воду. Все напоминает старое,— ссылку в Починки {Березовские Починки, Вятской губ.,— место ссылки В. Г. в 1879 г., см. ‘Ист. М. Современника’ т. III.}. Так-же выступают в сумраке полосы лесов по склонам, так-же чернеют пятна избушек и та-же любовь встает в сердце к этим ‘дрожащим огонькам убогих деревень’. Оживаю, кажется. А надо, надо!
17 января

Прогулка в Козакове — Петр Вас. излагает свои взгляды на деревню, на землю, на жизнь мастеровых. Он — кучер Кондратовых {Братья С. Д. и А. Д. Кондратовы, местные фабриканты, знакомые В. Г., гостеприимством которых он пользовался во время своего пребывания в Ваче.}, но у него в Вязниковском уезде — земля и дом. Дом стал холоден, надо перестраивать, взял жену и детей на зиму в Вачу, но находит, что здесь детей держать нельзя: чего они в жизнь не слыхали, здесь работники лаголют. Вообще-же держится за землю, потому что та жизнь порядочная, хочет дочерей выдать за крестьян. ‘Мастеровые — посмотрите: народ тощой, исхудалый. Вот пошли после свистка домой, пройдите мимо окон, посмотрите — за столом он сидит, на столе у него самовар, да черный хлеб, это вместо ужину. Ну, в нашем месте у крестьянина все таки щи, а то и без говядинки не садится. А крестьянину чего надо? Здесь говорят: за такого-то можно выдать, у него корова есть. А у нас что такое одна корова? Ну, конечно, мастерство,— да что! Заработает и пропьет. Нет, надо девочек в крестьянстве держать, а то не обучатся крестьянской работе,— никто не возьмет: скажут, они дурочки или ленивые’.
Одним словом, П. В. не хочет потерять ‘среду’, а к среде мастеровых относится с презрением.— Помилуйте, есть — на гроб тесу просят, а то и холста на саван Елена Митревна уделяет. Это уж, как самый бедный житель за стыд почтет. А здесь это найдено.
В стороне, нахлобученная снегом — виднеется деревенька,— Попышевка.


— Вот здесь, в деревне, 40 вдов, — говорит Петр Вас. — Личильщики {Полировщики ножей.} они, мало живут, лет 30-ти уж он помирает. Вдова, она и пашет, она и косит. Плохое житье.
— А всех дворов сколько?
— Малая деревня, которые с хозяевами тех меньше, а вдов-то больше. Мужикам (смеется он) роздолье. Жена да вдова, а то еще жена да две вдовы!
С. Д. и А. Д. Кондратовы сомневаются, чтобы вдов было в Попышевке так много, но доктор подтверждает (думает, что больше). Но зато оба Кондратовы указывают на Лобково и Санницы, где это же явление еще сильнее. Там есть конные приводы для лички,— эти домашние заведения — нечто просто ужасное.
Еще к характеристике мастеровых и крестьян. ‘У нас носят одежи, конечно, иначе: у нас шубу носят овчиную, голую, а мастеровые, хоть скажем на 15 коп. аршин, а уж чем ни-то покроют. Покрой имеют суконной. А по нашему-то хуже, потому что шобонья-те у него оборвутся, так и ходит. Сукно у нас тоже домашнее, тканное, крепко, у них опять тонко да гнило.
18 января



С утра поехали на охоту, в лес за село Мещёры. С нами регент, он-же конторщик на фабрике, Ник. Алексеевич Заварыкин и Фед. Алексеев. Один — длинный, сутулый, в очках, охотник плохой — но берет усердием, ходит, сугорбясь, высматривает и наконец — иной раз наткнется на зайчишку. Раз убил лису летом,— а раз через него перескочил заяц. Любит рассказывать охотничьи анекдоты. Выражается картинно и образно: ‘Озеро есть Култун, тут заводи, на заводях чирочки… Подхожу к озеру, оглянулся: один. А озеро сильное,— на заре птицы сила! Ну, думаю, этот раз один зорю возьму‘. Или: ‘ночь-то месячная, светлая, а облачка идут все таки, заволакивает’…
Лесишко жидкий — а все таки остатки муромских. Нечисть повывелась. ‘По ту сторону, — говорит Гронов (лесник),— народ живет пронзительный (мастеровой) — тюрьма-народ (боец). А в лесу — народ темной, тихой народ, смирной ‘старую державу держат’.


19 января

Перечитываю ‘Войну и Мир’. Это уже в третий раз, и с каждым разом это произведение Толстого кажется мне все более великим, и новые стороны все продолжают выступать там, где прежде внимание скользило равнодушно. Теперь, в моем почти болезненном настроении — великая, правдивая, спокойная эпопея действует на меня глубоко умиротворяющим образом, как сама природа. Никто не писал с такой захватывающей правдой. Золя ломака и лгун перед Толстым даже в лучших своих произведениях. Это — широко, свободно, искренно, правдиво. Какое изумительное обилие образов, какая волна жизни, эти образы одухотворяющая. Слог неотделанный, даже прямо распущенный: ‘Ныньче, увидев ее мельком, она показалась ему еще лучше’. Такие, еще более неправильные, часто запутанные фразы попадаются то и дело. Но над всем этим бьется какая-то особенная, спокойно величавая и правдивая нота, которая придает слогу Толстого, запутанному и неяркому — внезапную силу и неодолимую прелесть. Это напоминает немного мглистое освещение иных спокойно-облачных летних дней. Нет того сверкающего, ослепляющего света, который покрывает точно лаком все предметы. Но зато солнечный свет ложится ровнее и как будто даже яснее и правдивее. А порой вдруг сверкнет полный луч и внезапно из ровно освещенной шири выделится со всей выпуклостию и яркостию та или другая часть пейзажа. И опять все ровно, величаво и спокойно без резаных теней и бликов. Но взгляд идет все дальше и дальше вглубь этой необозримой картины и в душе что-то растет и ширится.
20 января

Утром ходили в училище Кондратовых. Два учителя, молодые, еще очень рьяные на дело. Уроки идут отлично, задачи решаются очень толково и довольно быстро.
Днем поехали в Городище. Там живет мастеровой Никитин, человек умственный, самоучка, химик и механик. Своими средствами добился способа никелировки и теперь в крестьянской избе стоят элементы. Провел из ‘половни’ (амбара) телефон к себе в дом, а когда-то сделал даже крылья и хотел лететь, да… брякнулся с забора. Его не застали, баба говорит, что он слышал ‘про гостя у Кондратовых’. Как бы, говорит, мне его повидать?
Затем были у мелкого фабрикантика Андр. Мих. Сидорова. У него личильное заведение, с керосиновым двигателем. Каменное здание под горой, с тесовой крышей. ‘Надо бы еще соломой’. Темный вход, керосиновый двигатель присвистывает, сопит, фыркает. Николаевский солдат с выцветшими волосами и глазами пускает его при нас в ход: и дует, и толкает точно ленивую старую кобылу, не желающую идти. ‘Дело наше хилое’,— говорит мелкий фабрикантик, а когда-то его отец держал всю деревню в ежовых кулаческих рукавицах.
21 января

Чувствовал себя очень нехорошо после почти бессонной ночи. Накануне долго засиделся с пришедшими учителями. Говорили о некотором умственном брожении, которое вносит в деревню книга. Есть рьяные читатели, свежий восприимчивый мужицкий мозг начинает жадно поглощать умственную пищу. Являются ‘увлечения’ и очень интересные типы. Один ревностно изучает астрономию. Другой — ‘буддист’. Прочитал ‘Свет Азии’ {Поэма Арнольда, посвященная жизни и учению Будды.}, стал много толковать о Будде, потом нарядился в белое, взял посох и побрел куда-то. Бродил неизвестно где, но раз в метель, полузамерзший постучался в крайней избе соседней деревушки. — Кто? — Брат твой. — Был в таком виде в Муроме, был в Нижнем, его стали звать Буддой, так эта кличка за ним и осталась, хотя теперь он опять заурядный мужик, остепенившийся и живущий ‘хорошо’ (его дочь — лучшая ученица в школе). — Есть целый кружок читателей, много спорящих о загробной жизни и пр. Раз двое выпивших философов разбудили учителя ночью:— скажи, будет-ли когда ‘мерзость запустения’ или это так? — Часто, наглотавшись книг, возбуждающих тревожные вопросы, приходят: ‘Дай чего нибудь, что может меня успокоить. Дай (трет грудь рукой, волнуется)’. Учитель опытом узнал, что их успокаивают книги, заключающие положительные сведения о мире, людях, явлениях природы. ‘Первобытные люди’ (Бернье), сведения по астрономии и космографии (Фламарион — вызывает наоборот брожение умов, наивную веру к своим фантазиям и тревожные вопросы). А вот и рассказ местный. Называется " Деревенский скептик" Фамилия его Кульков ,а в поселке Вача с такой фамилией много семей -значит жив род.


Есть здесь настоящий мужицкий нигилист и скептик, Ив. Матв. Это бывший начотчик, религиозный фанатик, устраивавший в горе пещеру и молившийся в ней. Потом усумнился (слишком много терся с попами). Теперь стар ‘в могиле 1 1/2 ноги’, но насмехается и над смертью и над Богом. Говорит старчески, захлебываясь, со слезами… — Куда идешь Ив. Матв.? — А вот… кажись в силоамской-те купели Гришка-целовальник уже воду возмутил, иду туда, авось исцелею. И действительно, после стакана водки исцелевает, глаза видят и льются острые речи. А на следующий день опять, как из церкви, так с 8 коп. (от попа) в кабак.
— Куда?
— А вот сказывают стакан тут вот где-то прошел, я за ним, за стаканом.
— О чем думаешь, Ив. Матвеев?
— А вот о смерти и о будущей жизни.
— Ну что-же?
— Да что? Говорят, праведники все будут созерцать и славословить. Я и думаю: не скучно-ли будет. День поглядишь в лик-те, два поглядишь, а все глядеть — пожалуй и надоест {О том-же скептике см. далее запись под 1 февр. Кроме того в архиве В. Г. имеется набросок (на листках вынутых из другой записной книжки), озаглавленный ‘Деревенский скептик’ и посвященный тому-же лицу. Набросок этот печатается в ряду других мелких отрывков в т. XXIII наст. изд.}…Нет , не найти пещеру на склонах глиняной горы,где жил Иван Матвеевич никому не мешая -даже зимой
В тот же день ездили в Сурское, по кузнецам (ковалям). Выехали вечером. Над белыми полями тянула поземка,— легкая изморозь с полевым снегом. Кругом бело: небо, поле, горизонт — ничего нельзя было разобрать, все стояло белой стеной. Лошадь то и дело теряла дорогу и проваливалась, то и дело кучер бродил кругом, нащупывая потерянную дорогу,— и казался мне то вешкой, то мельницей. Потом вверху небо прояснело,— вызвездило, но сквозь мерзлый туман звезды казались какими-то странными — большими, как бы расплывшимися в тумане или как бы зажигавшими туман. Небо с этими большими огнями казалось необычным,— а внизу все так-же ничего не видно. Заезжали к Андр. Мих.
Под горой (под узгорьем?) — низенькие кузницы. Окна то светят тускло, то освещаются огнями горнов. Заходим в первую. Бойкий коваль один кует ножи. Он считается одним из лучших ковалей, может сработать до 10 дюжин в день, по 28—26 коп. дюжина. — Да еще сталь и огнь мои (т. е. сталь и уголь). Остается коп. 12. Рабочий день — с 1 часу, 2-х, много 3-х ночи. ‘Когда уже проспишь — в два-те выдешь’. Часов в 8—9 завтрак, часа в 2 [обед], на обед уходит 1/2 часа. Кончают часов в 8—9. Значит часов 15—16 1/2 чистой работы. ‘Домой придешь,— ноги-те укладываются, а голова уж спит’. На утро-то едва подымешься.
Заработок средний рубля 4 в неделю.
— А то и более, — говорит коваль с оживляющимися глазами. Вот сорт ковал (показывает нож с железной ручкой). За него 26 коп., а он спорай. Рупь 35 коп. за день в карман кладешь (он смотрит на меня, как смотрел-бы биржевик, выигравший вдруг случайно на бирже огромную сумму). Да требы-те мало.
Работает на мелких местных скупщиков (Тартыжов). Здесь — в полном ходу мелкое кулачество. Тартыжов — совсем не богатый человек, имеет р. 500. ‘Всплеснулось ему в голову’ — скупать по 23 коп. сков. ножи, продавать в Павлове по 25. Пошло дело, потом уже стал ковалям свою сталь давать, а наконец того впоследствии уже времени и лавку для забору открыл. Приходится рассчитываться. — Тебе на что деньги? — Да вот муки пшеничной. — Есть у меня мука пшеничная. — Даже до того — и ситцы есть,— что хочешь все есть у него. Вот и пьем чаек по 2 р. Иной раз лучше бы кажется травы какой заварил,— а 2 рубля. Мука пшеничная 1 р. 10, а у него 1 р. 50 и 1 р. 60 коп. Что станешь делать? А не согласен — ему не надо ножей, куда хочешь. А куда с ними?
Сам этот коваль — зажиточнее Тартыжова. Ему тоже всплеснуло было в голову заняться тем-же, но ‘не выходит продажа-те у него. На это опять свой талант в голове надо иметь’. И вот у человека с талантом в голове идет самая примитивная наивнейшая эксплоатация, клонящаяся к тому, чтобы из 4 рублей недельного заработка коваля,— сделать 3 или 2.
Мы переходили из кузницы в кузницу, взбираясь на сугробы, скользя и падая, проходя мимо таких-же кузниц, в которых из за неплотно закрытых дверей несся в темноту стук молотков по железу, точно стрекотание кузнечиков. В 9 часов еще кое где стучали молотки, и светили неровные огни горнов.
Назад опять плутали. Вверху туманные звезды еще искристее и больше, точно махровые цветы из огня, а внизу все так-же неопределенно и неясно.
Дело развивается, но цены (с фабриками) падают.
23 января

Опять легкая бессонница.
Ездили вечером в метель в Попышевку, где 40 вдов на 45 дворов. Были на личильне у Малафеева. Странное своеобразное впечатление. На краю обрыва, занесенный снегом амбар с соломенной крышей, сильно растрепанной ветром. Два тощих и голых дерева как то жутко шумят — внизу далекая перспектива синеющих под вечерней метелью снегов, две галки сидят на ветвях деревьев. Трудно представить себе, что это убогое сооружение, в роде кучи снега — обитаемо и кипит работой {В архиве В. Г. хранится альбом, в котором, среди прочих рисунков писателя, имеется и изображение ‘фабрики’ Малафеева.}.А вот альбом с рисунками про Вачу я нигде посмотреть не могу -оказывается все сложно. Не дают и в центральной библиотеке и в интернете нет кроме одной ,зато на странице В Г Короленко зарисовок много но не его Переступив через сугробы, нагнувшись под застрехой, подходим к двери, за дверью темно, и только что я хотел ступить — мимо меня в темноте прошла лошадь с глазами завязанными тряпкой. Эта лошадь вращает колесо с зубцами, зубцы приводят в движение вал, который в свою очередь вращает четыре колеса в избушке, низкой и темной, с обвисшим потолком и бревенчатыми стенами, покрытыми каменной пылью. Четыре деревянных колеса вращаются с каким-то сухим шелестом под стенкой. От них проведены к противуположной стене четыре приводных ремня, вращающих четыре личильных ‘чарка’ с наждаком. Три взрослых парня и мальчишка лет 13, сидя у чарков, подставляют к камню обтираемые вилы. Снопы лучистых искр сыплются из под их рук по диагонали. Искры эти не жгут, но от них стоит в воздухе какой то характерный запах камня и селитры. Это три сына хозяина и работник.
— Сколько работаете?
— Начинаем в 1 ч. {В 1 ч. ночи.}, а то в 2 и в 3, кончаем часов в 10.
— Что ты? Ведь помрут они у тебя этак.
— Что станете делать. (Покушать-то хочется).
Вечером разговор в избе у Андрея. Отец его славный старик, с седой бородой и кудрявыми седыми волосами, с особенной старческой складкой губ, благодушный и веселый. Сам когда-то личил ‘на бабах’ {Т. е. колесо вращали вместо лошади — бабы.}, дюжин по 15 в неделю.
24 января

Ездили в Козаково. Кучер Петр Вас. уехал с Кондратовым, поэтому со мной ездил работник, детина рыжий и простоватый. — Это вот у избы народ сгрудился, — говорит он мне в селе. — Человек один в пятницу-те женился, а во вторник помер. — Отчего? Хворой что-ли? — Где хворой. Хворого-бы не стали женить. 40 р. за девку отдали. Где хворой. — Так что-же? — Насыл. — Что такое?— Волшебники есть такие. Озорничают. — Где? — Да где. Вот в Злячине есть, да и в Козакове.— Да верно-ли? — Верно. Бывают. У меня отец с лошадьми ездил с товаром. В Нижний ездил и в Урюпиньску станицю тоже ездил. Вот, говорит, раз приехали на постоялой 42 подводы. Дворник-те плачет и баба плачет. — Что такое, говорят, не можем сына повенчать, лошадей морят. А шел с обозом извозчик один. Ладно, говорит, возьмите меня, поезжайте. Я помогу. 7 рублей ему дали. Лег в сани. Поезжай, говорит, а как увидите, что по дороге попадется — толкните меня ногой, говорит. Ну поехали. Только за станицю-те выехали, глядят: собака бежит. Толкнули его ногой, говорят: собака, слышь. Он из саней-те вывалился, пал на землю: глядь — волк. Кинулся на собаку, давай ее трепать. Трепал-трепал,— глядь, по человечьи заговорили: собака-те волку говорит: что тебе надо трепать, говорит. А волк ей: а тебе, говорит, что такое непременно надо лошадей морить.— Я, говорит, на то поставлена, что ни одной свадьбы не пустить.— А я тебе это не дозволю. — И пошел опять трепать, задрал до смерти. Поезжайте, говорит, теперь ничего не будет. Поехали. Потом всей деревней его благодарили,— каку выкуску выкусил. А слышь, в соседней-те деревне сходку кликнули, чтобы всем собраться. А одной бабы нет. Пошли на поле,— там лежит заместо собаки. Волшебница-те.
25 января

Ездил в Козаково, никуда не заезжая.
26 января

Ездили в Козаково. Легкая метель. Были у Зинягина (больной чахоткой) и Ефрема. Ефрем служит у Кондратовых приемщиком товара. Был в артели у Штанге {А. Г. Штанге, организатор первой кустарной артели ножевщиков в с. Павлово.}, вышел. Считает это делом хорошим, но только народ еще необразованный: ‘не понимает что, например, общее дело’. ‘Бывало и так, что черенки, например, артельные, а на сторону продает’.
Зинягин. Входим в избу, с печи слышится кашель, потом трудно дыша слезает нестарый еще человек с страшно исхудалым лицом. Он дышет быстро, тяжело, часто и ртом каждый раз будто ловит воздух, как рыба вынутая из воды. Тем не менее, глаза его начинают сверкать.— ‘Вот я как рад, вот… рад как, что тебя еще увидал. 7 лет назад видел {В. Г. был в этих же местах в 1890 году.}… Образ твой так и стоит. Спасибо тебе. Эти бедняки вообще питают какое-то почти мистическое благоговение к ‘писателю’. И Ефрем и Зинягин оба сильно тронуты образованием, читают, думают, спорят. Зинягин ставил у Кондратовых первый штамп для ножей, и это до сих пор служит предметом его гордости. После отошел, поступил к Завьяловым. В то время у Завьяловых был управляющий Коробков, откровенный жулик.— ‘Высосал он меня,— говорит тяжело вздыхая Зинягин.— Больше гнул на свою пользу, а о деле не заботился. Поехали мы с ним в Павлово, купили партию стали. Он получше-то куски отрезал себе, из остального приказывает делать ножи для Завьялова. Наделал ножей, а они мягки, у меня все обраковали. На 42 рубля. Потом забором донимал. Одним словом высосал, насилу я от него отвязался. Потом штамп дали, стал я на дому работать, сын помогал. (Глаза у него начинают сверкать). Правда было всего два раза,— а все в неделю по 50 руб. зарабатывал — две недели таких, ну а остальное время — все рублей по 10 и 15 и 20. Жил, слава богу, долги уплатил, сыну избу построил. Да вот захворал’. — Трое детей. Один в люльке, и две девочки. Вся семья грустная, убитая болезнию отца. Девочки смотрят тем простодушно грустным взглядом, в котором видится как-бы догадка о непонятном несчастии, нависшем над домом бедняги мастерового.
Под конец нашего разговора входит запыхавшись Макар. За ним посылали, мальчишка сказал, что он шел от шабра, нес книгу. Сейчас будет. Макар — человек небольшого роста, с густыми чорным прямыми волосами, как у духовных, с черными, немного бегающими глазами, с остренькой бородкой, без одного переднего зуба.— Какую это вы книгу несли?— Это… Ен… (он как-то смигивает глазами и губами и кончает трудное слово) Енцыклопедия новейших знаний и изобретений.— Вот вы какие книги читаете?— Да, читаем, только не все вразумительно. Скажите, где мне достать полное сочинение Сократа?— Это трудно. Сократа сочинений нет, а его учение изложено Платоном. Мы договариваемся: он читал ‘Сократ’ — изд. Посредника, листовку, а нужно ему ‘Сократ и его время’, 30 копеечное издание того-же Посредника. Я обещаю прислать, и глаза у него блестят.— ‘Очень люблю философские сочинения’.
Возвращаемся к Ефрему, пьем чай и беседуем. Вострая старушка, с веселыми или просто очень живыми глазами, с детски-простодушной улыбкой очень тонкого рта,— как-то боком все подвигается ко мне, рассматривая меня, как интересного, невиданного зверя.— У вас тут, говорю, беда случилась, молодой помер после свадьбы. — Да, в середу помер, верно. — От какой причины?— Кто знает. Килу, бают, привязывают. — Ефрем пренебрежительно кивает головой. Он не соблюдает постов, его называют молоканином (?) за то, что в середу ест молоко, даже детей дразнят (славная девочка и бойкий мальчик стыдливо прячутся за мать). В килу он тоже не верит. Но бойкая старушка, стреляя своими острыми глазками, продолжает: ‘На третий день, лежит на печи с товарищем. Ну, бает, женился слава-те господи, а что говорит этто у меня в нутре как болит. Потискай меня, говорит, тут вот живот. Стал тот ему тискать. Что, бает, у тебя ровно шар в животе катается. Ой, говорит, да и больно же ты тискаешь, брось. Полежу я. Полежал, потом стал рубаху на себе рвать, да катался. Тот говорит: Гриша, что такое? А он закатил головушку да и кончился’. Она опять быстрым боковым движением подвигается ко мне и говорит:— у нас тут двое есть в деревне… На их больно не верят…
— Брось, — пренебрежительно говорит Ефрем.— Глупости.
— Не верят, не верят на их, правду я тее говорю…
Макар и Зинягин рассказывали, как им в Ваче пришлось сжечь Некрасова и статью Пругавина о ‘Сютаеве’ {Сютаев, крестьянин Тверской губ., основатель религиозно-нравственного учения, последователи которого получили название ‘сютаевцев’. Статьи о нем А. С. Пругавина напечатаны в ‘Русск. Мысли’ 1881 г. NoNo 10 и 12. (‘Два слова о сютаевцах’) и 1882 г. No 1. (‘Алчущие и жаждущие правды’).}, как ‘запрещенные’ (в последней, будто-бы пущено что-то о св. Николае-чудотворце) {Последние 4 строки занесены автором (в записной книжке) на свободном листке от 22 янв., но по содержанию они явно связаны с настоящей более поздней записью — от 26 января.}.
27 января
Это сейчас Городищи влились в состав Вачи,а когда то там была крепость Стародуб-Воцкий.
Ездили в дер. Городище, к Никитину, деревенскому химику и физику. О нем известно, что он тоже любитель чтения и прежде всего мне сообщили, что он изобретал летательную машину,— с которой и брякнулся с забора. Однако, несмотря на этот анекдот, мастеровые говорят о нем с уважением.
Когда мы под’ехали,— к нам вышел навстречу человек лет 40, с густыми темно-русыми волосами и бородой посветлее, с обыкновенными чертами лица, по мужицки выразительного и спокойного. Его речь нетороплива и как-то мягка, он выражает необыкновенное удовольствие, что видит писателя. Узнав, что я был у Зинягина, говорит, что это его приятель, что они вместе читывали, что он человек очень хороший и умный, Макар тоже хороший и умный, да зашибает. На мое посещение Никитин смотрит очень серьезно. Он меня ждал, что-бы потолковать.— О чем?— А вот видите. Читал я Волтер-Скотта. Очень мне это понравилось, что он пишет о своей земле. Например, пишет о старинных временах, а все равно, как сам там был и просто видишь все своими глазами. До чего хорошо. Отчего об нашей стороне ничего так не пишут? Вот я услыхал, что вы здесь, думаю: поговорю я с этим человеком, может, не напишет-ли он об нашей стороне, что было, например, в старые годы. Хоть, скажем, не очень старые… Можно собрать от стариков, можно судные дела по волостным правлениям разыскать…
Повидимому его сильно огорчает свойство русской жизни — исчезать как-то без следа.— Ничего мы о своей стороне не знаем. Старики напр. умирают,— молодые не интересуются знать от них. Сами помрем — опять никто не знает. Вот устроили у нас школу грамоты. Не хотели, противились, староста мало понимает. Кому, говорит, охота, Федор Федорыч может научить. А Фед. Ф. не учит, только портит. Ну, теперь все таки диакон учит, настойчиво. А сначал отказали всякой помощи. Мине на сходе не было. Потом узнал я, духовенство с крестом поехали, я говорю: зачем оставили? Я от бедности готов дать 10 руб. единовременно, по 3 ежегодно, в течение 10 лет. Составляется 40 руб. Еще уговорю кое-кого. Ну вот, это передали, школа устроилась, а ничего нет правильного. Приходят: давай 10 руб. Погодите, говорю: сделайте правильно, запись сделайте, постановление. Может, вдруг вы школу прекратите или что, а, может, современем из нее двухклассное училище выростет. В таком случае — можно спросить: почему прекратилась, или например — откуда такая теперь знаменитая школа начиналась. Сделайте правильные записи,— мы что следует внесем. Вот я и думаю: отчего так в нашем народе этого нет… А вы может тоже хотите что узнать, какие вопросы…
— Меня интересовали ваши изобретения. Говорят, вы изобрели летательную машину.
На его лице выражается неудовольствие.
— Это брат, ну, только это не стоит говорить, просто детская выдумка. Не стоит внимания, пустяки, невозможно.
— Отчего-же невозможно?
— Нет, это пустое. Ну, просто сделал хомут, к хомуту вроде весел, машут по воздуху. Летать не может…
— Ну, а как вы добрались до гальванопластики?
— А это, видите, это дело другое. Я любитель читать, прочитал тут кое-где — есть такое дело, электричество например и гальванизм. Что такое? А у нас тут в роде — кружок. Решились мы выписать ‘Свет’ — газету, — что такое, посмотрим, за газета. На месяц выписали. Ну, там опять встречаю о гальванопластике. Можно серебрить дескать и никелировать. Ну, как тут мне быть. Увидел как то Велединского Григор. Алексеевича (изобретатель, полупомешанный, изобрел ружье-кий и пр.). Так и так, говорю, вот что пишут про гальванопластику. У меня, говорит, есть, я тебе подарю. Ну, я и стал по этой книге доходить. Потом еще вот техническую енцыклопедию выписал, вот тут книги ‘еликтричество’. Так вот и пошло. Сделал електрический звонок, так что кто в избу вошел,— звонит, телефон Беля провел, а потом думаю,— это здесь неприменимо. Надо которое, чтобы применялось. Стал никелировать ножи и вилки, сбывал в Павлово. Опять мало идет, ни к чему. Ну тут, спасибо, Кондратовы стали принимать. На фабрике-то, в большом сортаменте это идет. Теперь это у меня главный заработок, рублей имею по 50 в месяц на круг. Живу.
В избу торопливо входит высокий брюнет, в крытом синим сукном полушубке. Широкая борода с сильной красивой проседью, лицо несколько суживается кверху (напоминает Толстого), чорные глаза жгучи и беспокойно быстры. Говорит с резкой отчетливостию, точно отрезывая слова. Он знакомится, вступает в разговор и излагает свое участие в деле деревенской химии. Это он изобретал ‘летательный хомут’ и у него тоже своя гальванопластическая мастерская.
— Я был взят в военную службу. Службу отбывал в телеграфном парке и понял хорошо телеграфное дело. Между тем, получаю от брата письмо: так и так. Интересуюсь, говорит, что такое електричество. Я не мог ему дать, понятное дело, сведение рукописным способом, по обширности. То и послал ему книжку: краткое руководство к телеграфному делу. Ну, после того, вернулся со службы, думаю надо применять. Устроил у себя мастерскую и эта-же самая батарея у меня соединена со звонком. Кто во двор идет, я в мастерской слышу. А после и дальше. Так мы вместе это дело подвигали. Теперь я на Завьяловых работаю,— он на Кондратовых.
Были в мастерской. Тесная маленькая избушка. В одном месте из окна точно светлое гнездо в сугробах снега. В избе два мальчика (родня) ученика — доканчивают ножи. Никитин показывает черенки.— Какое дерево?— Похоже на кокос. Крашеное что-ли?— Он берет один черенок и раскалывает ножом. В середине дерево того-же цвета.— Собственное изобретение. Клен, а идет за кокос. Я делал опыты метализации, а случайно попал на… иминитацию… Вот только дело из рук выпало. — Как? — Да так,— племянник у меня работал. Отошел. Сам стал работать. Ну это бы ничего, бог с ним. Да еще польстился, Коробкову(?) продал за 8 рублей. Тот его надул вдобавок: дал 1 рубль, больше не отдал. А дело выпало у меня…
Среди книг, лежащих на полке, попадается ‘Р. Вестник’, где напечатана ‘Анна Каренина’.— Любимое мое чтение,— говорит Ив. Петрович.— Прежде все читал маленькие книжонки его. Ну, так себе. Потом попала ‘Анна Каренина’. Во-от это, думаю, кто такой! Ну, не даром считается знаменитым. Заслуживает бессмертие. Как по вашему: правда это?
— Да, конечно, правда.
— Вот и Григ. Алексеевич говорит: заслуживает бессмертия, сама академия рассматривала. Ну, говорят, несвоевременно при жизни, а что после смерти признать: заслуживающим бессмертия. Любимое мое чтение…
Показывает мне лист с золотой печатью,— от Озябликовского Общ. трезвости, которого состоит членом. Общество это хлопочет об открытии читальни и библиотеки, но все не может дождаться ответа.
Вечер у нас заканчивается опытом никелирования. (‘Мы производили опыт Франклина, перед грозовой тучей… Искры из человека добывали, неосторожно, конечно, ну, все таки сошло благополучно’). Хотел устроить опыты при училище, с об’яснениями физических явлений. Но на это нужны столь трудныя разрешения, что дело представляется безнадежным.
30 января



Был в Городище.
31 января

Ночью бессонница, днем — тоска и мрачность. Читал и делал выписки из ‘Анны Карениной’ {В архиве писателя хранится толстая записная книжка в клеенчатой обложке с выписками из ‘Войны и Мира’ и ‘Анны Карениной’ и с критическими замечаниями В. Г.}. К вечеру прошло.
Уехал Свирский, стало пустее.
1 февраля

Ночь спал хорошо. Лег в 10 ч. веч., проснулся около 6 утром.
Долго разговаривал с деревенским нигилистом, Ив. Матв. Кульковым. Старик 73 лет, седая борода, слезящиеся глаза, говоря часто плачет, старчески захлебываясь. Но голос выразительный, густой и гибкий, выразительная мимика и жестикуляция. Одет в полушубок нагольный, и по первому взгляду — представляет самого обыкновенного серого мужика. Но это голова — замечательного по своему человека, сельского Вольтера и вольнодумца. Выучился грамоте у прадеда (дед был неграмотный), до 40 лет не пил ни капли водки, был необыкновенно набожен. ‘И даже, — говорил он мне, — бывало так, что в месячную ночь зимой выйдешь в лес, в уединение того… и акафисты читаешь’… Да, было, но давно прошло.
Начитан в свящ. писании необыкновенно, любит говорить по церковному. — ‘Завтра у нас праздник’.— Да, говорю, воскресение — ‘И Сретение, и потом начинается триодь и намек посту. Потом пойдет мясопуст, потом сыропуст, а уж там и пост. Значит, отвращайте взоры от житейского’… Всегда водился с духовенством.— ‘Был в Павлове отец Аврамий, протоиерей. Ну, умный был поп, настоящий. Ежели-бы я с ним так вот заговорил, как с здешними, он бы меня подогом {Посохом.} вот как, подогом, да. Аврамий то-бы. Раз сказал я ему… А тогда мыслей то этих у меня еще не было, страшных-те, противуположных-те самых. А так. Вот читал Иоанна Лествичника, и там сказано: человек желает например почерпнуть из источника чистой воды и находит жабу. Как же, говорю, Аврамию-то, недоразумеваю я, отче, к чему это применить… Если к писанию… Погрозил он подогом-те и говорит: не вопрошай, говорит, больно умен станешь. Я-бы у тебя и тот-то ум отнял… Значит, это гордость…’
Лицо его морщится, на глазах появляются слезы.
‘— Жалел меня, значит, Аврамий-те. Подогом-бы меня, дурака, подогом-бы… А наши-те здешние что… Так, только в свою пользу. Богачу-те о сребролюбии говорит,— значит не пожалей меня-то наградить…
‘Один-те не позволяет же мне много говорить: ударит этак по голове: не бай! Ну, а тот, — что хочешь. Приду к нему до обедни: дай 10 коп. на шкалик. — Что-ты, ведь грех. А я ему: несмысленому и престарелому несть греха. Ну, и дает, чего поделаешь…’
‘Качнулся’ первоначально от жалости.— Жалостлив я всегда был, всякую животную тварь жалел. Вот теперь взять доброго человека,— и тот например своего щенка жалеет, любит, зла ему сделать например там — не допустит. А тут, думаю, бывают такие случаи, зайдет например корова или телица молодая в лес, и вдруг на нее волк, припадает, рвет вымя. Она значит — молит, просит пожалеть ее, а он пуще припадает, терзает ее мучительно. Что-же такое, как-же Бог-то смотрит, свою тварь не жалеет (всхлипывает).
‘Теперь лошадь,— находится у человека. Мы ее не докормим, мы на ее переложим бремя, которое неудобоносимое, мы ее перегоним. Она значит от недокорму, от перелогу от нашего, от перегону устанет. Пойдет на гору,— поставит воз значит поперек, чтобы изволоком-те, изволоком! Изволоком-те ей легче, животной бедной. И вдруг завалится воз в канаву, сама она упала, и прибегу я с дубиной, начну ее, бедную, гвоздить, где чтобы мне убить ее больнее (всхлипывает опять). Господи, а ты то что смотришь? Где ей будет награда, награда-то где?.. Издохла и все тут. Зачем-же ты, Господи, ее создавал, на страдание то, на муку? Мне значит награда — а ей что! Вот отчего качнулся, дурак, темный! Не понимаю, недоразумеваю’.
Плачет еще горьче и склоняет голову на палку.
‘— Мне, старому дураку, чтобы сейчас тут, награду ей, сейчас чтобы. Вот тогда ты, Господушка у меня! Вот я бы к нему припал-бы, не оторвался. А то борюсь, как Иаков…’
Смеется и плачет.
‘— Яков-те боролся с Богом, взялся значит, всю ночь возились. Ну, повихнул ногу-те все таки… Не так же дался! Эх, эх… Что мне старому дураку будет… (горько плачет).
‘Давид говорит: делами руку твоею поучаюся. Вот — делами руку твоею,— хороший человек. А я писание читал, не то что делами руку… Пчела например летает от светка к светку, берет значит сок и с светка и с навозу — и делает приличное кушание (сквозь слезы — ироническая улыбка). А я подобен пауку (басом, глаза выкатываются, делаются сердитые). Паук теми-же светами питается, а делает противную паутину. Так и я окаянный: хорошие-те книги читаю, а не поучаюся, только вижу противуположное… О, Господи! А тут помирать надо. Что там-то будет? Огнь вещественный. А что такое огнь вещественный? Прииде к одному ангел небесный и говорит: знаешь ли вечный огнь, хощешь-ли избавиться, положи во временный огнь руку на 3 часа. Положил. Терпел, терпел, ждет — когда ангел придет. А тот не идет. — Что-ты, окаянный ты ангел. Забыл меня, что не идешь (подлая душа)! — Что ты орешь, грешный. Еще и полчаса не прошло. Вот что значит временный-те огонь. А то — вечный! Тоже у Иоанна Лествичника есть. Много он наболтал, Лествичник-те. По ступеням у него расположено, так в ступени 3-й рассказано это. Праведник один 30 лет спасался, все вопил: Господи, аще хощу, аще не хощу, ими-же веси путями, спаси мя. Достиг до той степени, удостоился значит, что ангел небесный сам ему обед доставлял. Ну, раз приходит,— а обеда-те нету. Так, в роде как коты трапезовали, да пораскидали. Крошки одни. Ну, собрал он кусочки-те, благословился и с’ел. Глядь, на другой-те день — уж и ничего нет. Что такое, чем согрешил? Вот ангел-те и говорит ему: тридцать лет ты взбирался, а теперь в самый попал опять в тартар. Вот! Правда-те! 30 лет все вопил. А тут и человека живого не видел, значит и покушения не могло быть… Гордость видно: что вот я вознесся до божией благодати… Да, отделяет нас от погибели самая тонкая перепонка (опять улыбка).
‘Две заповеди нас могут спасти: любовь к ближнему и вера. Трудно, а на одну нельзя облокотиться. Возлюбишь отца и мать — несть мене достоин. Веришь,— а дела те где?
‘Или теперь так: Христос распятие принял волею. Значит, да совершится по писанию. За что Иуду-те треклянут: трижды анафема! Ведь он значит содействовал предопределенному, без него ничего бы и не вышло… Ох-хо-хо! Так-то вот и грешишь, окаянный… Господи Иисусе. Дела твои воскресли,— верно (тоном пояснения: писания-те живы), да сам-то ты, милый! Сам-то воскрес-ли, Господушко!.. (плачет).
‘Николай теперь чудотворец. Чудеса творил. В Прологах (?) сказано: надо на собор ехать,— кто-то лошадям головы отрезал. Ничего,— святитель-то говорит, приставьте им головы, поедут! Приставили. Что-ж ты думаешь,— покатили. Даром, что и головы-те перепутали: которая серая голова — на гнедую шею попала, которая гнедая — на серую! Волокут карету-те! Вот оно чудо! Это мог сделать, а стал против Ария-те говорить,— куда и слова-те девались. Не может так дополнить, чтобы значит смешать ересь ту. Этого-то вот, этого и не хватает, смыслу-те. Он его ключами-те, ключами-те вместо слов. Как же это? Хорошо?
‘О других-те святых и говорить нечего. Много дураков было! Он чудеса-те делает, по вере-то, а смыслу в голове не имеет. Вот тоже в Прологах есть. Был святой, делал чудеса по вере. И прииде к нему человек и вопроси: что, говорит, ваше преподобие, как понимать о Мелхиседеке: бог он или человек? — Бог, говорит. Бог, верно. Потому сказано: первосвященники по чину Мелхиседекову.— Вот и узнай об этом архиерей. Ах, говорит, не хорошо! Приехал к нему сам, принял благословение и говорит: вот что, ваше преподобие. Очень мне прискорбно: недоразумеваю я, как понимать о Мелхиседеке: бог или человек. Помолитесь, говорит, чтобы Бог вам открыл истину. Ну, тот стал молиться… Известно, благодать-те у него не отнята. Видит: идут значит праведники и между ними Мелхиседек, в числе-же людей, а не в числе божества. — Человек, говорит, не бог. — А — то-то-о! — говорит архиерей (приставляет пятерню к носу). То-то и есть, ты чудотворец, а дубина… Не бог, не бог, а ты что зря наболтал!
‘Царство божие внутри вас. Мы то Господушку хвалим, что он нас создал, а и он-те нас благодарит: спасибо и вам, что вы меня-те создали. Без вас и меня бы не было… Так вот все и думаю: то направлюсь на ум, все как следует вижу, то опять придет помешательство крови,— качнусь в противуположное.
‘По вере бывает. Вот взять меня. Иду ночью-те, поздно. Подхожу к такому месту, которое для меня ужасно: громом человека убило… И стал про себя думать: как бы мне тут не испугаться. А луну-те этак тоненько прикрыло, облаком-те. Вдруг слышу — будто как на хвост кошке наступил. А на ту пору забылся, да вместо молитвы-те — матерное слово с языка и слети. И вдруг как замежджит, кошка-те, а не видно, чтобы пробегла из под ноги, чтобы этак зашамтело. Тут я вспомнил: ‘да воскреснет бог и расточатся врази его’ (читает все заклинание, страшно выкатывая глаза и размахивая угрожающе руками). Бог за мя, кого убоюся!.. Ну и ничего не было больше…’
Вообще, как истый русский волтерианец, отрицая бога,— признает нечистого.
‘Прежде хуже было, не было света истинного просвещения. Попы были волхвы. В Калязине была библиотека, книги были черномагия и прочие. Сунулся в ту библиотеку поп Савелов… начитался, пошел волховать. Была эта библиотека еще может от языческих народов, еще до Владимира Равноапостольного’.
— Какой же силой волхвовал?
‘— Значит, нечистой силой. Ведь уж если есть Бог, должен быть и злой дух. Килы тоже привязывают,— это верно!’
Жизнию своей теперешней доволен.
‘Только бы жить: 7 сыновей, 32 внука, 3 правнука. Последнего сына женил’.
В прежние годы не видел радостей временной жизни. Теперь видит — в чтении книг. ‘Будто придут к тебе разные народы, умнейшие господа, и сядут и станут говорить. Читал недавно про американца Жемса, который был из англичан простой человек и стал президентом’ (Гарфильд)…
‘Только бы и жить теперь. Да день от мой смеркся… Смерть лезет. Ее бы и не надо, а тут она, проклятая’. (Еще насчет лицезрения).
2 февраля

Уехал из Вачи в Павлово.
Вечером в павловском любительском театре. Давали ‘Грозу’, с участием г-жи Зыбиной (Ал. Н. дочери Баранова). Места от 1 р. до 5 коп., сбор в этот вечер до 150 р.
3 февраля

Спал плохо. Утром в 6 часов начинается скупка.
Мне обещал придти Теребин, но я боялся пропустить. Ночью кто то приехал, ходили по корридору, — вследствие этого я почти не спал. С 5 часов по улицам уже движение. В 6 выставили красный фонарь. Выглянув в окно,— я увидел, как в 3-х местах вспыхнули огоньки и над ними затемнели кучи голов. Я оделся и сошел вниз. В это время кто-то зазвонил в колокол, прозвучавший под нашими воротами, в роде вечевого. Это пришел Теребин. ‘Номера’, где я остановился находятся на Стоялой улице, главной арене скупки. Я думал, судя по тому, сколько явилось в Павлове перемен, что характер скупки тоже смягчился. Но ничего не изменилось. Сначала казалось, что разговоры не так мрачны, как во время кризиса в 1889 г. Но когда с Теребиным мы стали заговаривать с рабочими, то вокруг сразу образовалась куча, запрудившая улицу — и опять полились те-же рассказы, и в них та-же горечь. Цены с 1889 г. не подымались до прежнего предела. 3 р. в неделю считается очень хорошим заработком.
Одним словом, почти ничего не изменилось. Промен, правда, почти исчез, но ‘треть’, т. е. выдача товаром, осталась. Остались и те-же порядки при самой скупке: так-же тискаются, давят друг друга, лезут через головы. Так-же сидит Корочистов и ничего не покупает, так-же к Онучину подходят редко, избегая этого грабителя. Те-же рассказы про него: возьмет по одной цене, рассчитывает по другой, выдает чуть не всю плату товаром.
— Чего уж, помилуйте: ножевщику красной меди навязывает. — Куда она мне? — Ничего, другим отдашь, кому надо. — Чай на бандероли рубль шесть гривен, ставит два. А станешь говорить — в загорбок накладет, кучера позовет. Что ты с ним поделаешь?
— Без полицейского редкий рассчет у него обходится. Все приходится полицию беспокоить.
— А то вот еще чего делает. Баба с товаром-те придет… …Ей богу. Прихожу это недавно, за расчетом. Дверь-те приперта, а окно разбито. Я рукой задвижку отодвинул, вхожу… …И товар тут-же. Уж я и не рад,— только бы уйти…
Все то-же. И даже залог жен и детей.
— Да, муж с товаром пошел, а жена или ребенок — позябни тут. Конечно, в котором человеке уверится, так отпускает.
— А бывает и так, — вмешивается какой то старик,— взял товар, получил деньги — и свищет.
— Ну, это один-два за все-те времена сделали, а уж на всю губернию слава.
— Худая слава бежит, добрая лежит, известно.
И также никто не знает причины упадка. Лучше-ли было прежде, или хуже? Мастерок в пальто, с тонким, белобрысым лицом и мягким выговором, находит, что прежде было хуже. ‘Я 32 года хозяйствую, видал худшие времена. Бывало отец идет с товаром, семья-те вся на коленках стоит, богу молится…’
Это мнение, однако, встречает шумные возражения.
— Нонче не то что на коленках, на брюхе елозий — не поможет.
— Прежде десяток у тебя 16 рублей брали, теперь 6. Тогда на треть все давали,— говорили мы: ах на треть, вот тяжело нам! А теперь то рассуди, — так тогда треть-то эта даром доставалась, прибавкой.
— Главное дело оборот малый. Здесь, господин, в Павлове таких людей, у которых месячный оборот,— может есть-ли 50.
— Где 50,— 10! А то на неделю немногие могут купить себе припасу. Он три замочки сделал — несет на неделе. Отдает за что возьмут. Вот у меня замок, ему цена 32. За 31 я не отдам. Моих брателей вот сегодня нет, — я домой несу. Я могу терпеть. А сегодня вот такой же замок, под эту форму — 25, а недавно был 30. И отдают. Значит у него пятака нет, с десятка — полтина скоски, он выроботал шесть десятков, значит три рубли у него уничтожились. А ведь он в выработке чего нибудь стоит.
— Воду и мелют…
— Воду молоть — вода и выйдет…
4 февраля

Эту ночь (на вторн.) спал хорошо.
Имел слабость отступить от своих планов и подчиниться Штанге, который навязал мне визиты и знакомства, совершенно для меня в данное время ненужные. Был у Ив. Дм. Маклакова (податн. инспект.) и С. Петр. Меделеева (з[емский] нач.). Потом Штанге потащил меня к Мих. Андр. Ефремову, технику артели, на заседание, уверяя, что это на 1/2 часа и что артельщики огорчатся. Пришлось уйти около 12-ти и расплачиваюсь бессонницей. А главное — ничего не видал. Рассуждали о мелочах, причем Штанге не мог сговориться даже с Ефремовым. Потом насильственно перетащил разговор на вопросы принципиальные, которые я утром ставил Штанге. Что будет, когда артель станет собственницей? Артельщики, ребята повидимому хорошие,— отвечали, как урок. ‘Мы много довольны’. Нет, не то, а не захотят-ли прекратить доступ новых артельщиков. — Зачем? Мы понимаем, что не нам одним. — Это мы должны сделаться кулаки. — Устав не позволит. — Это будет зависеть — как правление (самое искреннее).
— Спросите еще что нибудь, спросите, спросите.— Это понукание ставит меня в самое дурацкое положение. Я чувствую себя в роли экзаменатора, которому испектор показывает благонравных учеников. Я заявляю, что не имею вопросов. Штанге экзаменует сам.
— А что было бы если бы мы трое (Штанге, Ефремов и Влад. Ник. Зельгейм) вдруг бы уехали? — Зачем уезжать.— Ну, случилось-бы. Поехали в лодке и потонули.— Дело бы расстроилось,— говорит один. — Мы бы обратились к начальству, что дескать определите нам таких людей, которые, чтобы могли вести наше дело.— Мы-бы, как ни-то уж схлопотали-бы, а что попрежнему жить, на кулаков работать не согласны.
— Почему-же так,— из своей среды не могли бы выбрать людей? Что-же мы из другого теста что-ли?
— Известно… Образованность…
Штанге производит впечатление человека, удаляющегося уже на некоторую высоту. Он находит все это естественным и на мое замечание, когда ясной лунной ночью мы идем мимо молчаливой новой артельной фабрики,— что ведь будет же время, когда правление будет только исполнительным органом,— отвечает, что такого времени долго не будет. Иначе сказать — смирные ученики артельного принципа так и проживут и помрут под учительской указкой. Ему нужно (нерешительно) тысяч 30,— тогда артель станет. По разочарованному и угнетенному виду Ефремова, я заключаю, что 30 пожалуй мало. Штанге говорит, что Ефремов — плохой техник, но кажется все таки Ефремов работает больше всех. Книжки, билеты, подсчеты, выдачи — на это ушло 4 года молодости и уйдет еще бог знает сколько. 30 тысяч достать трудно, а если и будут,— неизвестно, не понадобится-ли еще столько, чтобы выдерживать конкуренцию с существующими фабриками. Труд их почти не оплачивается — и когда будет оплачиваться — тоже неизвестно. И Ефремов медленно, с тусклым взглядом и подавленным голосом говорит о делах артели и ее видах на будущее. ‘Могла-бы стать на ноги… Теперь есть небольшой чистый доход’… Зап[асного] капитала нет, первая сильная заминка и все кончено. Артель,— я вижу это, держится искусственно, требует совершенно экстраординарных усилий и самопожертвования и в конце концов, — только от будущего правления будет зависеть — удержать артель от превращения в товарищество предпринимателей, в случае успеха.
А в случае неуспеха,— какое горькое разочарование для этих 60 человек, над которыми смеялись, которых пугали, которым предсказывали неудачу!
Все это вместе взятое произвело на меня такое впечатление, что я проворочался с этими мыслями до 5 1/2 ч. утра, и надев валенки подсел к столу, чтобы набросать все это в книжку и выбросить из головы и сердца. А еще Штанге все требует, чтобы я побольше написал об артели. Что написать? Лгать — не хочу и не могу. Написать правду — значит толкнуть хоть сколько нибудь налаженное дело и содействовать его скорейшему разрушению. А может быть я и не прав. Придется, кажется, опять промолчать.
Вдобавок ко всему — артель ножевщиков захватывает отрасль, лучше всего оплачиваемую и дающую сильных конкурентов. Замечательно, что в ножевом деле всего дальше подвинулась машина и фабрика,— и все таки кустарям-ножевщикам лучше, чем замочникам, где фабрики нет и значит, кустарный строй остается в первобытной силе.
5 февраля

Всю ночь не спал напролет.
Лежу на постели в своем номере. Тихо открывается дверь, входит господин в пальто с куньим воротником, молодой еще, с беспокойно и юрко бегающими глазами. Рекомендуется Влад. Вас. Суханов, торговец павловскими изделиями, пришел изложить мне свое прохождение жизни. Желает непременно помочи кустарю, даже имеет такой девиз, что непременно помочи и помочи. Конечно, замочное дело в упадке, потому что прочие замки подпирают, ковенский, варшавский, рижский, потому что там работают штампом. А он имеет в виду не производство, а продажу. Для этого хотел артель, собирал у себя мастеров, даже у исправника спрашивал. — Что-ж, говорит, можете. Чаю например напиться,— кто может воспретить. Согласилось человек 150. Предполагал посылать по России агентов для продажи изделий. Советовался с земским начальником Обтяжновым, но тот при сходе его осрамил. Тогда и мастера отшиблись. Теперь имеет в виду прежде составить капитал, а потом ‘помочи’. Капитал составит продажей изящных коробок с ассортиментом павловских изделий (7 вещей, в мужской коробке — бритва, в дамской — ‘преимущество женского полу’ — щипцы для завивки волос).
Ходили по горам {По горам, на которых расположены лачуги Павловских кустарей. В. Г. зарисовал в своем альбоме вид этих гор, а также домики кустарей, типы их и пр. Впоследствии с этих рисунков художницами Бем и Шнейдер были приготовлены иллюстрации для печати.}. Зрелище удруч[ающее].
6 февраля

Спал хорошо.
Рассказы рабочих о щеткинской фабрике у Личадеева (вчера): в недавнее время померли: Александр Горшков (‘вчера хоронили’) 35—38 л. (лопаточник), Петр Харламов Чиченков — 23—25 л. (с месяц назад), Гуляев месяца 1 1/2. ‘Ножи личил, ну заработок показался мал, на топоры-те перешел, тут и готов’. ‘А то еще один говорит управителю-те: Михаил Алексеич, точило-те больно плохо. — А плохо, такой сякой, так убирайся! Ну, за неволю сел, что станешь делать. Точило-те как развернулось — на месте! Вдова-те пошла к самому: как мол теперь быть. Ну, трешну дал на шаль, с тем и ушла’.
7 февраля

Ночь всю на пролет опять не спал.
Выехал из Павлова. Плохие лошаденки, крытые сани, звон колокольчика… Влажный ветер, легкая сырая изморозь. Мне видно только мутное небо, кусок дуги, мокрый зад коренника и кусок спины ямщика в рыжем зипуне с поднятым воротником. Так прошло часа четыре,— и я был рад, что мы ехали так долго. Мне казалось, что ветер — забиравшийся то и дело ко мне из за высоко поднятого фартука,— развеивает мою тупую тоску и разметает ее по этим белым полям. В Вачу приехал часов в 5 1/2. Застал старичка инспект. нар. училищ. Катковец, классик. Тонкие черты лица, как бы высосанные длинным рядом годов отупляющей педагогии, пригорбленная спина и добродушное в сущности лицо. Чиновник и формалист. Учителя и учительницы слегка насмешливо приносят свои журналы и он в них что-то пишет и пишет. Даже катковец — приятен в такой обстановке. Вечером я лег со страхом: а что если не засну и эту ночь. Это станет уже настоящей болезнию…
8 февраля

Вчера лег в 8 3/4. В 9 уже заснул. Сегодня проснулся в 1-й раз в 5 1/4, посмотрел на часы, и радостно, с сознанием, что сон опять пришел ко мне, что я не зарезал его, как Макбет, повернулся, потянулся и немедленно заснул опять. Проснулся опять в 8 1/2. Инспектор нар. училищ, в вицмундире и при звезде — пьет чай, и мы беседуем о разных разностях. Я так доволен, что ‘не зарезал’ своего сна окончательно, что мне все как то радостно, хочется писать, хочется изображать природу, людей, катковца, нахлобученные снегом деревни… Но я не позволю себе сесть сегодня даже за ‘Павловские очерки’ {Т. е. за переработку очерков, которые В. Г. предполагал издать отдельной книгой с иллюстрациями (по собств. рисункам). Намерение это осталось неосуществленным. Переработанный текст ‘Павловских очерков’ был напечатан впервые в собр. сочинений издания ‘Нивы’.}. Буду только ходить и рисовать. Знаю, что наверное,— еще будут периоды хандры, тоски, ноющего замирания и глухих укоров совести за многое, что прежде не казалось важным, а в такие минуты встает со всею свежестью раз’едающей душевной боли. Но знаю, что и эти периоды должны сменяться такими, как сегодня. Я был на рубеже сильной и тяжкой болезни, и — еще недалеко ушел от этого рубежа. Хотел описать этот процесс, но побоялся: об’ективировать еще не могу, а новое переживание его может укрепить в мозгу. Особенно мучительна бессвязность и отрывочность идей и мыслей. Сегодня видел опять длинные, но связные сны.
9 февраля

Эту ночь опять спал очень плохо.
Вчера и 3-го дня решился принять бром, натра, а вчера в 2 1/2 ч. ночи, когда все еще не мог сомкнуть глаз,— принял 1 гр. сульфоналу. Говорят, он начинает действовать через 3 часа, но задремал через 1/2 часа, а через 3 1/2 проснулся, и уже не спал. Встал в очень плохом настроении, несколько испуганный повторением бессонницы. Днем забылся опять часа 2, одетый. Потом отряхнулся, вытерся холодной водой и решил поступать, как бы ничего не было. Ходил по Ваче, рисовал. Вечером была свадьба. Женился сын конторщика на единственной дочери зажиточной вдовы. Венчал о. Дмитрий, небольшой рыжий человечек, которого я встретил незадолго на улице. Тогда он уже был сильно выпивший, а теперь его возгласы были едва слышны. Завтра приезжает следователь (духов.) расследовать его поведение, а сегодня бедняга все таки пьян. Мастеровые его любят: берет, что дашь, не ведет записи долгам, с бедных не взыскивает. Ну, а если в самую торжественную минуту жизни от него на невесту и жениха несет полугаром,— за это русский человек тоже не взыщет. Во время свадьбы в церкви набилось много народу, особенно баб. Мастеровщина — народ вольный: стали вплоть, головы, головы — точно вода заливает всякое свободное место, отделив даже священника от жениха с невестой. Когда диакону нужно пройти в алтарь,— начинается давка, колыхание, толпа образует течения и водовороты. В середины стоит сотский в синем кафтане и ругается на всю церковь: Что это, что эт-то так-койе! Что за свинство, пошли, пошли! Другой, помужиковатее, берет в правую руку тяжелую шапку и взмахивает, шлепая по лицам ближайших. Темным вечером пьяный попик, в сопровождении певчих — ведет молодых в венцах — до дому.
10 февраля

Вчера лег опять в 9 часов, но заснул не очень скоро: мешала боязнь бессонницы и самонаблюдение. Подумаешь: кажется засыпаю,— и тотчас, будто какая волна пробежит по телу и сна нет. Однако часов в 10 заснул (ни бром, натра, ни сульфонала не принимал). Было страшно главное то,— что это уже была-бы 2-я ночь. Если-бы и она прошла без сна, значит болезнь пошла бы вперед, не назад. В 3 часа ночи проснулся, и увидев, что все таки спал 5 часов, успокоился и опять тотчас заснул, часов до 7 1/2.
Утро чудесное, не светлое, но теплое, вдумчивое, из тех, в которых слышится как бы раздумье природы перед весной: кончаться или не кончаться зиме, выступать весне или погодить. Но уже от одного раздумья все мякнет и рыхлеет. Снег тихо опускается под каблуком, полоски лесов на снегах посинели, как будто набухли, ворона каркает густо и значительно, на крышах проступают темные тесины из под подтаявшего снега. Тропинки кругом завода, обыкновенно присыпанные изморозью — теперь выступили чорными полосками (от угля). Я пошел без определенного намерения, перешел по тропке за речку и вошел в занесенный снегом лесок. Меж голых березовых стволов виднеются скромные деревянные кресты, а в одном месте жел[езная] решетка и в ней два памятника. Чорный мрамор с высеченным евангельским изречением, но имени еще нет.
NB. (Купили готовый, да так и не закончили). И все здесь, начиная с фабрики и кончая кондратовским домом и могилами — незакончено… В трех местах среди сугробов снега и белых стволов — виднеются сырые неприятные для глаза кучи вывернутой глины. Это свежие могилы. Вчера венчали 6 свадеб мастеровых, сегодня троих хоронят. Я подхожу к одной могиле. Около нее стоит мужичонко, с неприятно скомканными чертами лица, грязноватый, в лаптях с распущенной оборкой, запачканой в глине. Он только похаживает, между тем, как из могилы то и дело подымается лопата и комья сырой глины ложатся на бугор. Повременам из могилы видно красивое лицо мужика, в сером кафтане. — Бог на помочь,— говорю я. — Спаси Господь.— Для кого готовите? — Киселев помер. — Из за снежного бугра выходит мастеровой, идущий после праздника на фабрику. Он останавливается испуганный.— Какой Киселев?— Ларион. — Может-ли быть… Верите, господин, в субботу беседовали, на ногах был мужик. — Да, жалеют, — произносит грязный мужичонко.— Главное дело таким бытом помер… На своех ногах значит, нежданно. И хворал мало.
— Чем занимался?— Личильщик. — Наше дело такое,— угрюмо говорит подошедший, крестится с серьезным и строгим лицом и идет тропой, временами проваливаясь в рыхлый снег. На березе садится ворона, избочает голову и каркает раза два или три. Грязный мужичонко кидает в нее комок снега.
— Да, господин, что станешь делать, — грустно произносит мужик в сером кафтане, обтирая рукавом потное лицо. — А вы здешние? — Я значит здешний, — говорит грязный мужичонко. — А его — к себе присогласил. Он — проходящий.
— Судогодского уезду… Что станешь делать. В Сормово иду, а не сойти никак. Вот нанялся.
— Да, вот не сойти ему, — я его нанял, — говорит грязный мужичонко.— Я значит здесь около Кондратовых, по печной части, то-другое. Теперь две могилы взялся выкопать, по 8 гривен, 1 руб. 60 коп. за пару. — Мне, значит, 40 коп. Что станешь делать. Не сойти никак. — Вот как — соображаю я,— стало быть ты стоишь, и получишь 80 к., а он копает, тоже 80 к. — Что станешь делать,— все также скорбно повторяет работающий.— Не сойти, а дома жена да четверо… Не будет-ли милости вашей, помочи сколько нибудь.
Я даю двугривенный.
— Ну, вот, благодарим покорно… благодарим! — гордо распоряжается грязный мужичонко, как будто чувствуя себя главной причиной моей щедрости. Работник принимается опять за лопату, могила углубляется. Я обхожу кругом село, и подходя опять к этому месту, вижу, как по черной угольной тропе, с трудом спускаясь и скользя по накатанному слипшемуся снегу мастеровые, без шапок несут на плечах некрашенный гроб. Сверху мне виден желтый лоб покойника, ветер шевелит на нем прядь волос. За гробом идет молодая еще женщина, за ней жмутся двое детей. По временам резкий жалобный вопль прорезает мягкий воздух и также внезапно стихает. Сама-ли вдова перестает вопить, ветер-ли несет вопли в сторону — разобрать трудно, только весь этот мягкий весенний день кажется мне насыщенным слезами и печалью… Через минуту темные фигуры мелькают уже за речкой, подымаясь по угору, межь сетью березовых стволов.
Со святыми упокой…
В тот-же день ездил в дер. Щербинино (Тумбат. волости, Горбат, у.), о которой мне говорил раньше Ник. Фед. {Н. Ф. Анненский.}. Статистиков поразило зрелище личильни: в подполье в полутьме — слепой старик ворочал колесо, приводящее в движение точило. Я поехал туда посмотреть. День теплый, липкий снег и мутное небо. Ехали на Таломское, в стороне: Горы (деревня), Озяблино, Погост, Белавина. Потом Иголкино (большое и малое), Вареж и Щербинино.
От последнего уже видны Павловские горы и церкви (8 в.). В Вареже — паров[ая] личильня Гутьяра, — деревянный корпус. В чан девки носят воду ведрами. Щербинино — бедная серая деревнюшка в два порядка. Остановились у Артемья Петровича местного торговца. В его семье — молодая солдатка вызвалась сводить меня в личильни (домов 10). Молодая, краснолицая, с бойкими глазами и разговорчивая, она охотно меня водила, а мужики охотно показывали заведения. В первой-же избе — я увидел бабу, до половины вылезавшую из под печи. В ту же дыру пришлось лезть и мне. Подполье освещается двумя отверстиями. В углу — деревянное колесо, у меньшего окна — чарок, у большого верстак. В одном из осмотренных мною подполий — находился в углу теленок. Вертят по 2 бабы на уповод. Семейных баб не хватает ‘берем с улицы’. По 6—8 коп. с дюжины ножниц. Обходится дороже чем ‘пассажирам’. Очень жалели, что Гутьяр убрал свою личильню, надеются, что я открою свою (затем дескать и приехал). А то работать хоть бросай. Особливо летом: девки и бабы уйдут по грибы, не заманишь, а свои не выдюжат. Между тем — неделю не поработай — смерть! Хлеба ни у кого нет (у самих только поемный луг). Да и личка с ручным колесом — плохой сорт.
У хозяина — давняя лихорадка: ‘разрушит, аки весь раздробленой, апекит отрезало’.
Личили на ‘перском камне’. ‘Пыль-те едуча, востра, в нутренность проникает’… (на нутро садится).
11 февраля

Спал часа 4 1/2, бессонница изменила характер, и очередь нарушена. Спал-бы больше. Какое то беспокойство и нервность.
12 февраля

Тяжелая бессонница. До 2-х часов заснул только минут на 10. Прежде бывало всего труднее заснуть, а тут заснул хорошо, но проснулся. Что-то изнутри толкнуло и сжимает сердце. Потом часа в три забылся тяжелым, ‘верхним’ сном. В 5 опять проснулся, поворочался и заснул до 8. Вторая ночь (сегодня бессонница не в очередь) расстроила мне сильно нервы. Главное — выезжаю значит отсюда не лучше, чем приехал. Месяц потерян. Правда, могло бы быть и хуже.
День морозный и ясный. Пошел по селу, вышел на дорогу в Козаково, потом пройдя с версту — повернулся: — Бойся! — Сзади наезжает мужик в розвальнях. — Мир дорогой, хошь подвезу? Я сажусь. Мужик светло-русый, сильно обросший бородой, с добродушным славянским лицом спокойным и слегка грустным. На одной стороне ему сильно запорошило изморозью и шапку и бороду, но он этого не чувствует. Снег лежит на нем, как лежал-бы на статуе. Маленькая лошаденка с вытертой кое-где шерстью болтается как котенок в широких оглоблях. — Молода еще?— спрашиваю я у хозяина.— 8-й год. — Что больно мала? — Вишь кормы-те плохие, а езда. Детей у меня много, а судимся мы. Вот главное дело. Ей 8-й год и тягаюсь 8-й год. Из за земли. Вот она и того… — Эта связь юриспруденции с жалким видом кляченки меня удивляет, но связь прямая: купили землю челов. 12, на имя троих. Один из покупщиков продал свою часть, а покупатель и требует все, что по записи. В волостных книгах хоть и записано, но все же волостной суд присудил в его (истцову) пользу. — А я подал на окружный. Вот 8-й год. — Что больно долго? Ты грамотный?— Неграмотный. — Смотри пропустишь сроки какие нибудь. — Не-е… Меня добры те люди наставляют. Тут главная причина 7 денный срок. Как значит с получения, так чтобы в семь ден. Ну, уж я стараюсь… Как получил в 7-й день от себя опять выпущаю. Вот како дело! Истиранили, главное дело, марками-те…
Зинягин умер. Осталась вдова и трое детей. Об этом идет разговор на фабрике. — Что же теперь будет делать вдова? —Ткать, — говорит один. — Ежели точёт хорошо, может заработает рубля 2 в неделю. — Вдвоем надо, — девченку возьмет, на двоих-те три рубля можно выручить. — Да ведь свои дети у ней, — один грудной, да две малые. — Ну, так не выработать и двух. — Сын у него у Николая есть, у нас работает, на фабрике — отделеной давно. — Он, сын-те, в имение вступится, — говорит черенщик, улыбаясь.— Отец-те на второй женился — ему ничего не дал. Теперь он ее пожмет.
Он улыбается так, как будто говорит о самой приятной вещи. — Не иначе, придется девченок с кузовом посылать.
Девочкам лет 8 и 10. Я не могу без боли думать об этой перспективе — ходить с кузовом для таких детей, а черенщик опять улыбается, причем рот его складывается каким-то удивительно веселым образом. Впрочем — это у него всегда такая улыбка. Черенщик человек счастливый. Недавно он женил второго сына. ‘На стол положил’ (родителям невесты) 30 руб., на свадьбу и на снаряжение ушло рублей 60. Пировали отлично, потом осталась еще пятишна. Он вынул ее после конца празднеств и говорит: ребята, а ведь пятишна то еще тутось. Чего с ней? — Пропьем! — Валяй! Еще погуляли. Одним словом эта пятишна является каплей переполнившей чашу его радости. Теперь остается еще сын — да мал. ‘Успею и на него заработать, на свадьбу-те’. А там — жизненная задача выполнена, остальное дар судьбы… Поэтому в улыбке черенщика столько радости, внутренней, накопленной, запасенной…
— Трудно ведь детям с кузовом ходить — говорю я с некоторой укоризной за его веселье.
— Трудно, — отвечает он, — беда, — и опять показывает зубы детски радостной, немного лукавой улыбкой. Улыбка вызывает во мне недоумение: она явно неуместна, но в ней есть что-то странно-доброе: доброе веселье по поводу чужого да еще детского горя!
Мое недоумение разрешается: черенщик останавливает привод и поворачивая улыбающееся лицо с небольшой бородкой, в которой чуть видны кой где седые волосы, произносит:
— Сам ходил с кузовом-те. Знаю.
Это мне все раз’ясняет: сам ходил, значит имеет право не очень сокрушаться о других. Теперь счастлив, — значит, может оглянуться на кузов с улыбкой.
— Отец-те у меня на вдове женился. Своих у него пятеро нас, я старший 12 лет, да у нее трое. Значит с обчими вместе, всех восьмеро. А сам-те был не очень… слабоват. Кормить нечем. Ну и послал нас-те, старших, с кузовами.
— Трудно было?
— Когда не трудно! Люди-те где ещ спят, — нигде огонька нет, а ты уж в ходу, с кузовом-те, на заре, а то и до зари. Знать, зимой-те, холодно, дороги-те не видать, да иную пору метель. А ты бежи, где чтобы пораньше.
— Зачем так рано? Ведь спят.
Он опять улыбается своей детски лукавой улыбкой.
— Иного сам и разбудишь, стучишь в окно. Подай дескать Христа ради. Ну, встанет подаст, что станешь делать. В Новоселках, в кабаке-те по трешнику в субботу сиделец подавал. А 6 верст, ну и бежишь.
13 февраля

Эту ночь опять сначала не мог заснуть. Боясь, что бессонница перейдет в сплошную, попросил морфия. Принял в 11 1/2 до 12 1/2 не подействовало. Встал, сошел вниз, выпил молока с коньяком. Заснул часа в 1 1/2 ночи. Проснулся часов в 7, потом заснул до 11. Легкая головная боль. В 4 часа выехал из Вачи {О пребывании В. Г. в Ваче и Павлове см. в дополнение к настоящему дневнику письма писателя к жене и родным. (‘Письма’, кн. V).}.

Комментарии

]]> Волков Сергей Sat, 01 Feb 2025 14:32:35 +0300 Из записных книжек Короленко о селе Вача http://sega1949.nnov.org/vachskiy-kray-nizhegorodchin/vachskiy-rayon-v-proschlom/iz_zapisnyh_knizhek_korolenko_o_sele_vacha_1.html ПОЕЗДКА В ВАЧУ И ПАВЛОВО1

1 Вача, село Владимир. губ. Муромского уезда, известное своим ножевым производством. Павлово, кустарное село Нижегород. губ. Горбатовского уезда, жители которого занимались выделыванием замков и ножей. В. Г. был в Павлове уже несколько раз: в июне и декабре 1889 г. и в апреле и сентябре 1890 г. В результате этих поездок явились ‘Павловские очерки’ (‘Русск. Мысль’ 1890 г., кн. 9—11), в которых изображен быт рабочих-кустарей и нарисована картина ‘скупки’, т. е. сбыта кустарями своих изделий оптовым торговцам — ‘скупщикам’ (см. т. XIV наст. изд.). Настоящая поездка сюда В. Г. имела целью отдых и восстановление здоровья, расстроенного острой бессонницей.
13 января

Выехал в Москву.
14 января

В Москве.
15 января

Из Москвы (отослал конец статьи — о дуэлях) {‘Русская дуэль в последние годы’. См. т. XXIX наст. изд.}.
16 января

В Ваче рано утром.
Ночная поездка. Часовенка на выезде,— занесенная снегом,— за ней влажный ветер, темное поле и пятна кустарника. Мглистое небо — и сыроватая изморозь, залепляющая бороду, лицо, шапку. Я с наслаждением подставлял лицо на встречу изморози и ночному ветру,— в голове под звон колокольчика вставали сумрачными вереницами то грустные, то как-то томительно приятные воспоминания из прошлого. Засиделся я, залежался! Хочется отряхнуться, сбросить будни, еще пожить, побороться, поработать, забыть себя, забыть скрипучие ноты собственного существования — за бодрой работой для того, о чем мечтал в старину. Яснее, ближе хочется почувствовать это.
Убогая деревнюшка,— Щапочево,— на рассвете, обледенелый колодец, как будто озябшие фигуры девок пришли по воду. Все напоминает старое,— ссылку в Починки {Березовские Починки, Вятской губ.,— место ссылки В. Г. в 1879 г., см. ‘Ист. М. Современника’ т. III.}. Так-же выступают в сумраке полосы лесов по склонам, так-же чернеют пятна избушек и та-же любовь встает в сердце к этим ‘дрожащим огонькам убогих деревень’. Оживаю, кажется. А надо, надо!
17 января

Прогулка в Козакове — Петр Вас. излагает свои взгляды на деревню, на землю, на жизнь мастеровых. Он — кучер Кондратовых {Братья С. Д. и А. Д. Кондратовы, местные фабриканты, знакомые В. Г., гостеприимством которых он пользовался во время своего пребывания в Ваче.}, но у него в Вязниковском уезде — земля и дом. Дом стал холоден, надо перестраивать, взял жену и детей на зиму в Вачу, но находит, что здесь детей держать нельзя: чего они в жизнь не слыхали, здесь работники лаголют. Вообще-же держится за землю, потому что та жизнь порядочная, хочет дочерей выдать за крестьян. ‘Мастеровые — посмотрите: народ тощой, исхудалый. Вот пошли после свистка домой, пройдите мимо окон, посмотрите — за столом он сидит, на столе у него самовар, да черный хлеб, это вместо ужину. Ну, в нашем месте у крестьянина все таки щи, а то и без говядинки не садится. А крестьянину чего надо? Здесь говорят: за такого-то можно выдать, у него корова есть. А у нас что такое одна корова? Ну, конечно, мастерство,— да что! Заработает и пропьет. Нет, надо девочек в крестьянстве держать, а то не обучатся крестьянской работе,— никто не возьмет: скажут, они дурочки или ленивые’.
Одним словом, П. В. не хочет потерять ‘среду’, а к среде мастеровых относится с презрением.— Помилуйте, есть — на гроб тесу просят, а то и холста на саван Елена Митревна уделяет. Это уж, как самый бедный житель за стыд почтет. А здесь это найдено.
В стороне, нахлобученная снегом — виднеется деревенька,— Попышевка.
— Вот здесь, в деревне, 40 вдов, — говорит Петр Вас. — Личильщики {Полировщики ножей.} они, мало живут, лет 30-ти уж он помирает. Вдова, она и пашет, она и косит. Плохое житье.
— А всех дворов сколько?
— Малая деревня, которые с хозяевами тех меньше, а вдов-то больше. Мужикам (смеется он) роздолье. Жена да вдова, а то еще жена да две вдовы!
С. Д. и А. Д. Кондратовы сомневаются, чтобы вдов было в Попышевке так много, но доктор подтверждает (думает, что больше). Но зато оба Кондратовы указывают на Лобково и Санницы, где это же явление еще сильнее. Там есть конные приводы для лички,— эти домашние заведения — нечто просто ужасное.
Еще к характеристике мастеровых и крестьян. ‘У нас носят одежи, конечно, иначе: у нас шубу носят овчиную, голую, а мастеровые, хоть скажем на 15 коп. аршин, а уж чем ни-то покроют. Покрой имеют суконной. А по нашему-то хуже, потому что шобонья-те у него оборвутся, так и ходит. Сукно у нас тоже домашнее, тканное, крепко, у них опять тонко да гнило.
18 января

С утра поехали на охоту, в лес за село Мещёры. С нами регент, он-же конторщик на фабрике, Ник. Алексеевич Заварыкин и Фед. Алексеев. Один — длинный, сутулый, в очках, охотник плохой — но берет усердием, ходит, сугорбясь, высматривает и наконец — иной раз наткнется на зайчишку. Раз убил лису летом,— а раз через него перескочил заяц. Любит рассказывать охотничьи анекдоты. Выражается картинно и образно: ‘Озеро есть Култун, тут заводи, на заводях чирочки… Подхожу к озеру, оглянулся: один. А озеро сильное,— на заре птицы сила! Ну, думаю, этот раз один зорю возьму‘. Или: ‘ночь-то месячная, светлая, а облачка идут все таки, заволакивает’…
Лесишко жидкий — а все таки остатки муромских. Нечисть повывелась. ‘По ту сторону, — говорит Гронов (лесник),— народ живет пронзительный (мастеровой) — тюрьма-народ (боец). А в лесу — народ темной, тихой народ, смирной ‘старую державу держат’.
19 января

Перечитываю ‘Войну и Мир’. Это уже в третий раз, и с каждым разом это произведение Толстого кажется мне все более великим, и новые стороны все продолжают выступать там, где прежде внимание скользило равнодушно. Теперь, в моем почти болезненном настроении — великая, правдивая, спокойная эпопея действует на меня глубоко умиротворяющим образом, как сама природа. Никто не писал с такой захватывающей правдой. Золя ломака и лгун перед Толстым даже в лучших своих произведениях. Это — широко, свободно, искренно, правдиво. Какое изумительное обилие образов, какая волна жизни, эти образы одухотворяющая. Слог неотделанный, даже прямо распущенный: ‘Ныньче, увидев ее мельком, она показалась ему еще лучше’. Такие, еще более неправильные, часто запутанные фразы попадаются то и дело. Но над всем этим бьется какая-то особенная, спокойно величавая и правдивая нота, которая придает слогу Толстого, запутанному и неяркому — внезапную силу и неодолимую прелесть. Это напоминает немного мглистое освещение иных спокойно-облачных летних дней. Нет того сверкающего, ослепляющего света, который покрывает точно лаком все предметы. Но зато солнечный свет ложится ровнее и как будто даже яснее и правдивее. А порой вдруг сверкнет полный луч и внезапно из ровно освещенной шири выделится со всей выпуклостию и яркостию та или другая часть пейзажа. И опять все ровно, величаво и спокойно без резаных теней и бликов. Но взгляд идет все дальше и дальше вглубь этой необозримой картины и в душе что-то растет и ширится.
20 января

Утром ходили в училище Кондратовых. Два учителя, молодые, еще очень рьяные на дело. Уроки идут отлично, задачи решаются очень толково и довольно быстро.
Днем поехали в Городище. Там живет мастеровой Никитин, человек умственный, самоучка, химик и механик. Своими средствами добился способа никелировки и теперь в крестьянской избе стоят элементы. Провел из ‘половни’ (амбара) телефон к себе в дом, а когда-то сделал даже крылья и хотел лететь, да… брякнулся с забора. Его не застали, баба говорит, что он слышал ‘про гостя у Кондратовых’. Как бы, говорит, мне его повидать?
Затем были у мелкого фабрикантика Андр. Мих. Сидорова. У него личильное заведение, с керосиновым двигателем. Каменное здание под горой, с тесовой крышей. ‘Надо бы еще соломой’. Темный вход, керосиновый двигатель присвистывает, сопит, фыркает. Николаевский солдат с выцветшими волосами и глазами пускает его при нас в ход: и дует, и толкает точно ленивую старую кобылу, не желающую идти. ‘Дело наше хилое’,— говорит мелкий фабрикантик, а когда-то его отец держал всю деревню в ежовых кулаческих рукавицах.
21 января

Чувствовал себя очень нехорошо после почти бессонной ночи. Накануне долго засиделся с пришедшими учителями. Говорили о некотором умственном брожении, которое вносит в деревню книга. Есть рьяные читатели, свежий восприимчивый мужицкий мозг начинает жадно поглощать умственную пищу. Являются ‘увлечения’ и очень интересные типы. Один ревностно изучает астрономию. Другой — ‘буддист’. Прочитал ‘Свет Азии’ {Поэма Арнольда, посвященная жизни и учению Будды.}, стал много толковать о Будде, потом нарядился в белое, взял посох и побрел куда-то. Бродил неизвестно где, но раз в метель, полузамерзший постучался в крайней избе соседней деревушки. — Кто? — Брат твой. — Был в таком виде в Муроме, был в Нижнем, его стали звать Буддой, так эта кличка за ним и осталась, хотя теперь он опять заурядный мужик, остепенившийся и живущий ‘хорошо’ (его дочь — лучшая ученица в школе). — Есть целый кружок читателей, много спорящих о загробной жизни и пр. Раз двое выпивших философов разбудили учителя ночью:— скажи, будет-ли когда ‘мерзость запустения’ или это так? — Часто, наглотавшись книг, возбуждающих тревожные вопросы, приходят: ‘Дай чего нибудь, что может меня успокоить. Дай (трет грудь рукой, волнуется)’. Учитель опытом узнал, что их успокаивают книги, заключающие положительные сведения о мире, людях, явлениях природы. ‘Первобытные люди’ (Бернье), сведения по астрономии и космографии (Фламарион — вызывает наоборот брожение умов, наивную веру к своим фантазиям и тревожные вопросы).
Есть здесь настоящий мужицкий нигилист и скептик, Ив. Матв. Это бывший начотчик, религиозный фанатик, устраивавший в горе пещеру и молившийся в ней. Потом усумнился (слишком много терся с попами). Теперь стар ‘в могиле 1 1/2 ноги’, но насмехается и над смертью и над Богом. Говорит старчески, захлебываясь, со слезами… — Куда идешь Ив. Матв.? — А вот… кажись в силоамской-те купели Гришка-целовальник уже воду возмутил, иду туда, авось исцелею. И действительно, после стакана водки исцелевает, глаза видят и льются острые речи. А на следующий день опять, как из церкви, так с 8 коп. (от попа) в кабак.
— Куда?
— А вот сказывают стакан тут вот где-то прошел, я за ним, за стаканом.
— О чем думаешь, Ив. Матвеев?
— А вот о смерти и о будущей жизни.
— Ну что-же?
— Да что? Говорят, праведники все будут созерцать и славословить. Я и думаю: не скучно-ли будет. День поглядишь в лик-те, два поглядишь, а все глядеть — пожалуй и надоест {О том-же скептике см. далее запись под 1 февр. Кроме того в архиве В. Г. имеется набросок (на листках вынутых из другой записной книжки), озаглавленный ‘Деревенский скептик’ и посвященный тому-же лицу. Набросок этот печатается в ряду других мелких отрывков в т. XXIII наст. изд.}…
В тот же день ездили в Сурское, по кузнецам (ковалям). Выехали вечером. Над белыми полями тянула поземка,— легкая изморозь с полевым снегом. Кругом бело: небо, поле, горизонт — ничего нельзя было разобрать, все стояло белой стеной. Лошадь то и дело теряла дорогу и проваливалась, то и дело кучер бродил кругом, нащупывая потерянную дорогу,— и казался мне то вешкой, то мельницей. Потом вверху небо прояснело,— вызвездило, но сквозь мерзлый туман звезды казались какими-то странными — большими, как бы расплывшимися в тумане или как бы зажигавшими туман. Небо с этими большими огнями казалось необычным,— а внизу все так-же ничего не видно. Заезжали к Андр. Мих.
Под горой (под узгорьем?) — низенькие кузницы. Окна то светят тускло, то освещаются огнями горнов. Заходим в первую. Бойкий коваль один кует ножи. Он считается одним из лучших ковалей, может сработать до 10 дюжин в день, по 28—26 коп. дюжина. — Да еще сталь и огнь мои (т. е. сталь и уголь). Остается коп. 12. Рабочий день — с 1 часу, 2-х, много 3-х ночи. ‘Когда уже проспишь — в два-те выдешь’. Часов в 8—9 завтрак, часа в 2 [обед], на обед уходит 1/2 часа. Кончают часов в 8—9. Значит часов 15—16 1/2 чистой работы. ‘Домой придешь,— ноги-те укладываются, а голова уж спит’. На утро-то едва подымешься.
Заработок средний рубля 4 в неделю.
— А то и более, — говорит коваль с оживляющимися глазами. Вот сорт ковал (показывает нож с железной ручкой). За него 26 коп., а он спорай. Рупь 35 коп. за день в карман кладешь (он смотрит на меня, как смотрел-бы биржевик, выигравший вдруг случайно на бирже огромную сумму). Да требы-те мало.
Работает на мелких местных скупщиков (Тартыжов). Здесь — в полном ходу мелкое кулачество. Тартыжов — совсем не богатый человек, имеет р. 500. ‘Всплеснулось ему в голову’ — скупать по 23 коп. сков. ножи, продавать в Павлове по 25. Пошло дело, потом уже стал ковалям свою сталь давать, а наконец того впоследствии уже времени и лавку для забору открыл. Приходится рассчитываться. — Тебе на что деньги? — Да вот муки пшеничной. — Есть у меня мука пшеничная. — Даже до того — и ситцы есть,— что хочешь все есть у него. Вот и пьем чаек по 2 р. Иной раз лучше бы кажется травы какой заварил,— а 2 рубля. Мука пшеничная 1 р. 10, а у него 1 р. 50 и 1 р. 60 коп. Что станешь делать? А не согласен — ему не надо ножей, куда хочешь. А куда с ними?
Сам этот коваль — зажиточнее Тартыжова. Ему тоже всплеснуло было в голову заняться тем-же, но ‘не выходит продажа-те у него. На это опять свой талант в голове надо иметь’. И вот у человека с талантом в голове идет самая примитивная наивнейшая эксплоатация, клонящаяся к тому, чтобы из 4 рублей недельного заработка коваля,— сделать 3 или 2.
Мы переходили из кузницы в кузницу, взбираясь на сугробы, скользя и падая, проходя мимо таких-же кузниц, в которых из за неплотно закрытых дверей несся в темноту стук молотков по железу, точно стрекотание кузнечиков. В 9 часов еще кое где стучали молотки, и светили неровные огни горнов.
Назад опять плутали. Вверху туманные звезды еще искристее и больше, точно махровые цветы из огня, а внизу все так-же неопределенно и неясно.
Дело развивается, но цены (с фабриками) падают.
23 января

Опять легкая бессонница.
Ездили вечером в метель в Попышевку, где 40 вдов на 45 дворов. Были на личильне у Малафеева. Странное своеобразное впечатление. На краю обрыва, занесенный снегом амбар с соломенной крышей, сильно растрепанной ветром. Два тощих и голых дерева как то жутко шумят — внизу далекая перспектива синеющих под вечерней метелью снегов, две галки сидят на ветвях деревьев. Трудно представить себе, что это убогое сооружение, в роде кучи снега — обитаемо и кипит работой {В архиве В. Г. хранится альбом, в котором, среди прочих рисунков писателя, имеется и изображение ‘фабрики’ Малафеева.}. Переступив через сугробы, нагнувшись под застрехой, подходим к двери, за дверью темно, и только что я хотел ступить — мимо меня в темноте прошла лошадь с глазами завязанными тряпкой. Эта лошадь вращает колесо с зубцами, зубцы приводят в движение вал, который в свою очередь вращает четыре колеса в избушке, низкой и темной, с обвисшим потолком и бревенчатыми стенами, покрытыми каменной пылью. Четыре деревянных колеса вращаются с каким-то сухим шелестом под стенкой. От них проведены к противуположной стене четыре приводных ремня, вращающих четыре личильных ‘чарка’ с наждаком. Три взрослых парня и мальчишка лет 13, сидя у чарков, подставляют к камню обтираемые вилы. Снопы лучистых искр сыплются из под их рук по диагонали. Искры эти не жгут, но от них стоит в воздухе какой то характерный запах камня и селитры. Это три сына хозяина и работник.
— Сколько работаете?
— Начинаем в 1 ч. {В 1 ч. ночи.}, а то в 2 и в 3, кончаем часов в 10.
— Что ты? Ведь помрут они у тебя этак.
— Что станете делать. (Покушать-то хочется).
Вечером разговор в избе у Андрея. Отец его славный старик, с седой бородой и кудрявыми седыми волосами, с особенной старческой складкой губ, благодушный и веселый. Сам когда-то личил ‘на бабах’ {Т. е. колесо вращали вместо лошади — бабы.}, дюжин по 15 в неделю.
24 января

Ездили в Козаково. Кучер Петр Вас. уехал с Кондратовым, поэтому со мной ездил работник, детина рыжий и простоватый. — Это вот у избы народ сгрудился, — говорит он мне в селе. — Человек один в пятницу-те женился, а во вторник помер. — Отчего? Хворой что-ли? — Где хворой. Хворого-бы не стали женить. 40 р. за девку отдали. Где хворой. — Так что-же? — Насыл. — Что такое?— Волшебники есть такие. Озорничают. — Где? — Да где. Вот в Злячине есть, да и в Козакове.— Да верно-ли? — Верно. Бывают. У меня отец с лошадьми ездил с товаром. В Нижний ездил и в Урюпиньску станицю тоже ездил. Вот, говорит, раз приехали на постоялой 42 подводы. Дворник-те плачет и баба плачет. — Что такое, говорят, не можем сына повенчать, лошадей морят. А шел с обозом извозчик один. Ладно, говорит, возьмите меня, поезжайте. Я помогу. 7 рублей ему дали. Лег в сани. Поезжай, говорит, а как увидите, что по дороге попадется — толкните меня ногой, говорит. Ну поехали. Только за станицю-те выехали, глядят: собака бежит. Толкнули его ногой, говорят: собака, слышь. Он из саней-те вывалился, пал на землю: глядь — волк. Кинулся на собаку, давай ее трепать. Трепал-трепал,— глядь, по человечьи заговорили: собака-те волку говорит: что тебе надо трепать, говорит. А волк ей: а тебе, говорит, что такое непременно надо лошадей морить.— Я, говорит, на то поставлена, что ни одной свадьбы не пустить.— А я тебе это не дозволю. — И пошел опять трепать, задрал до смерти. Поезжайте, говорит, теперь ничего не будет. Поехали. Потом всей деревней его благодарили,— каку выкуску выкусил. А слышь, в соседней-те деревне сходку кликнули, чтобы всем собраться. А одной бабы нет. Пошли на поле,— там лежит заместо собаки. Волшебница-те.
25 января

Ездил в Козаково, никуда не заезжая.
26 января

Ездили в Козаково. Легкая метель. Были у Зинягина (больной чахоткой) и Ефрема. Ефрем служит у Кондратовых приемщиком товара. Был в артели у Штанге {А. Г. Штанге, организатор первой кустарной артели ножевщиков в с. Павлово.}, вышел. Считает это делом хорошим, но только народ еще необразованный: ‘не понимает что, например, общее дело’. ‘Бывало и так, что черенки, например, артельные, а на сторону продает’.
Зинягин. Входим в избу, с печи слышится кашель, потом трудно дыша слезает нестарый еще человек с страшно исхудалым лицом. Он дышет быстро, тяжело, часто и ртом каждый раз будто ловит воздух, как рыба вынутая из воды. Тем не менее, глаза его начинают сверкать.— ‘Вот я как рад, вот… рад как, что тебя еще увидал. 7 лет назад видел {В. Г. был в этих же местах в 1890 году.}… Образ твой так и стоит. Спасибо тебе. Эти бедняки вообще питают какое-то почти мистическое благоговение к ‘писателю’. И Ефрем и Зинягин оба сильно тронуты образованием, читают, думают, спорят. Зинягин ставил у Кондратовых первый штамп для ножей, и это до сих пор служит предметом его гордости. После отошел, поступил к Завьяловым. В то время у Завьяловых был управляющий Коробков, откровенный жулик.— ‘Высосал он меня,— говорит тяжело вздыхая Зинягин.— Больше гнул на свою пользу, а о деле не заботился. Поехали мы с ним в Павлово, купили партию стали. Он получше-то куски отрезал себе, из остального приказывает делать ножи для Завьялова. Наделал ножей, а они мягки, у меня все обраковали. На 42 рубля. Потом забором донимал. Одним словом высосал, насилу я от него отвязался. Потом штамп дали, стал я на дому работать, сын помогал. (Глаза у него начинают сверкать). Правда было всего два раза,— а все в неделю по 50 руб. зарабатывал — две недели таких, ну а остальное время — все рублей по 10 и 15 и 20. Жил, слава богу, долги уплатил, сыну избу построил. Да вот захворал’. — Трое детей. Один в люльке, и две девочки. Вся семья грустная, убитая болезнию отца. Девочки смотрят тем простодушно грустным взглядом, в котором видится как-бы догадка о непонятном несчастии, нависшем над домом бедняги мастерового.
Под конец нашего разговора входит запыхавшись Макар. За ним посылали, мальчишка сказал, что он шел от шабра, нес книгу. Сейчас будет. Макар — человек небольшого роста, с густыми чорным прямыми волосами, как у духовных, с черными, немного бегающими глазами, с остренькой бородкой, без одного переднего зуба.— Какую это вы книгу несли?— Это… Ен… (он как-то смигивает глазами и губами и кончает трудное слово) Енцыклопедия новейших знаний и изобретений.— Вот вы какие книги читаете?— Да, читаем, только не все вразумительно. Скажите, где мне достать полное сочинение Сократа?— Это трудно. Сократа сочинений нет, а его учение изложено Платоном. Мы договариваемся: он читал ‘Сократ’ — изд. Посредника, листовку, а нужно ему ‘Сократ и его время’, 30 копеечное издание того-же Посредника. Я обещаю прислать, и глаза у него блестят.— ‘Очень люблю философские сочинения’.
Возвращаемся к Ефрему, пьем чай и беседуем. Вострая старушка, с веселыми или просто очень живыми глазами, с детски-простодушной улыбкой очень тонкого рта,— как-то боком все подвигается ко мне, рассматривая меня, как интересного, невиданного зверя.— У вас тут, говорю, беда случилась, молодой помер после свадьбы. — Да, в середу помер, верно. — От какой причины?— Кто знает. Килу, бают, привязывают. — Ефрем пренебрежительно кивает головой. Он не соблюдает постов, его называют молоканином (?) за то, что в середу ест молоко, даже детей дразнят (славная девочка и бойкий мальчик стыдливо прячутся за мать). В килу он тоже не верит. Но бойкая старушка, стреляя своими острыми глазками, продолжает: ‘На третий день, лежит на печи с товарищем. Ну, бает, женился слава-те господи, а что говорит этто у меня в нутре как болит. Потискай меня, говорит, тут вот живот. Стал тот ему тискать. Что, бает, у тебя ровно шар в животе катается. Ой, говорит, да и больно же ты тискаешь, брось. Полежу я. Полежал, потом стал рубаху на себе рвать, да катался. Тот говорит: Гриша, что такое? А он закатил головушку да и кончился’. Она опять быстрым боковым движением подвигается ко мне и говорит:— у нас тут двое есть в деревне… На их больно не верят…
— Брось, — пренебрежительно говорит Ефрем.— Глупости.
— Не верят, не верят на их, правду я тее говорю…
Макар и Зинягин рассказывали, как им в Ваче пришлось сжечь Некрасова и статью Пругавина о ‘Сютаеве’ {Сютаев, крестьянин Тверской губ., основатель религиозно-нравственного учения, последователи которого получили название ‘сютаевцев’. Статьи о нем А. С. Пругавина напечатаны в ‘Русск. Мысли’ 1881 г. NoNo 10 и 12. (‘Два слова о сютаевцах’) и 1882 г. No 1. (‘Алчущие и жаждущие правды’).}, как ‘запрещенные’ (в последней, будто-бы пущено что-то о св. Николае-чудотворце) {Последние 4 строки занесены автором (в записной книжке) на свободном листке от 22 янв., но по содержанию они явно связаны с настоящей более поздней записью — от 26 января.}.
27 января

Ездили в дер. Городище, к Никитину, деревенскому химику и физику. О нем известно, что он тоже любитель чтения и прежде всего мне сообщили, что он изобретал летательную машину,— с которой и брякнулся с забора. Однако, несмотря на этот анекдот, мастеровые говорят о нем с уважением.
Когда мы под’ехали,— к нам вышел навстречу человек лет 40, с густыми темно-русыми волосами и бородой посветлее, с обыкновенными чертами лица, по мужицки выразительного и спокойного. Его речь нетороплива и как-то мягка, он выражает необыкновенное удовольствие, что видит писателя. Узнав, что я был у Зинягина, говорит, что это его приятель, что они вместе читывали, что он человек очень хороший и умный, Макар тоже хороший и умный, да зашибает. На мое посещение Никитин смотрит очень серьезно. Он меня ждал, что-бы потолковать.— О чем?— А вот видите. Читал я Волтер-Скотта. Очень мне это понравилось, что он пишет о своей земле. Например, пишет о старинных временах, а все равно, как сам там был и просто видишь все своими глазами. До чего хорошо. Отчего об нашей стороне ничего так не пишут? Вот я услыхал, что вы здесь, думаю: поговорю я с этим человеком, может, не напишет-ли он об нашей стороне, что было, например, в старые годы. Хоть, скажем, не очень старые… Можно собрать от стариков, можно судные дела по волостным правлениям разыскать…
Повидимому его сильно огорчает свойство русской жизни — исчезать как-то без следа.— Ничего мы о своей стороне не знаем. Старики напр. умирают,— молодые не интересуются знать от них. Сами помрем — опять никто не знает. Вот устроили у нас школу грамоты. Не хотели, противились, староста мало понимает. Кому, говорит, охота, Федор Федорыч может научить. А Фед. Ф. не учит, только портит. Ну, теперь все таки диакон учит, настойчиво. А сначал отказали всякой помощи. Мине на сходе не было. Потом узнал я, духовенство с крестом поехали, я говорю: зачем оставили? Я от бедности готов дать 10 руб. единовременно, по 3 ежегодно, в течение 10 лет. Составляется 40 руб. Еще уговорю кое-кого. Ну вот, это передали, школа устроилась, а ничего нет правильного. Приходят: давай 10 руб. Погодите, говорю: сделайте правильно, запись сделайте, постановление. Может, вдруг вы школу прекратите или что, а, может, современем из нее двухклассное училище выростет. В таком случае — можно спросить: почему прекратилась, или например — откуда такая теперь знаменитая школа начиналась. Сделайте правильные записи,— мы что следует внесем. Вот я и думаю: отчего так в нашем народе этого нет… А вы может тоже хотите что узнать, какие вопросы…
— Меня интересовали ваши изобретения. Говорят, вы изобрели летательную машину.
На его лице выражается неудовольствие.
— Это брат, ну, только это не стоит говорить, просто детская выдумка. Не стоит внимания, пустяки, невозможно.
— Отчего-же невозможно?
— Нет, это пустое. Ну, просто сделал хомут, к хомуту вроде весел, машут по воздуху. Летать не может…
— Ну, а как вы добрались до гальванопластики?
— А это, видите, это дело другое. Я любитель читать, прочитал тут кое-где — есть такое дело, электричество например и гальванизм. Что такое? А у нас тут в роде — кружок. Решились мы выписать ‘Свет’ — газету, — что такое, посмотрим, за газета. На месяц выписали. Ну, там опять встречаю о гальванопластике. Можно серебрить дескать и никелировать. Ну, как тут мне быть. Увидел как то Велединского Григор. Алексеевича (изобретатель, полупомешанный, изобрел ружье-кий и пр.). Так и так, говорю, вот что пишут про гальванопластику. У меня, говорит, есть, я тебе подарю. Ну, я и стал по этой книге доходить. Потом еще вот техническую енцыклопедию выписал, вот тут книги ‘еликтричество’. Так вот и пошло. Сделал електрический звонок, так что кто в избу вошел,— звонит, телефон Беля провел, а потом думаю,— это здесь неприменимо. Надо которое, чтобы применялось. Стал никелировать ножи и вилки, сбывал в Павлово. Опять мало идет, ни к чему. Ну тут, спасибо, Кондратовы стали принимать. На фабрике-то, в большом сортаменте это идет. Теперь это у меня главный заработок, рублей имею по 50 в месяц на круг. Живу.
В избу торопливо входит высокий брюнет, в крытом синим сукном полушубке. Широкая борода с сильной красивой проседью, лицо несколько суживается кверху (напоминает Толстого), чорные глаза жгучи и беспокойно быстры. Говорит с резкой отчетливостию, точно отрезывая слова. Он знакомится, вступает в разговор и излагает свое участие в деле деревенской химии. Это он изобретал ‘летательный хомут’ и у него тоже своя гальванопластическая мастерская.
— Я был взят в военную службу. Службу отбывал в телеграфном парке и понял хорошо телеграфное дело. Между тем, получаю от брата письмо: так и так. Интересуюсь, говорит, что такое електричество. Я не мог ему дать, понятное дело, сведение рукописным способом, по обширности. То и послал ему книжку: краткое руководство к телеграфному делу. Ну, после того, вернулся со службы, думаю надо применять. Устроил у себя мастерскую и эта-же самая батарея у меня соединена со звонком. Кто во двор идет, я в мастерской слышу. А после и дальше. Так мы вместе это дело подвигали. Теперь я на Завьяловых работаю,— он на Кондратовых.
Были в мастерской. Тесная маленькая избушка. В одном месте из окна точно светлое гнездо в сугробах снега. В избе два мальчика (родня) ученика — доканчивают ножи. Никитин показывает черенки.— Какое дерево?— Похоже на кокос. Крашеное что-ли?— Он берет один черенок и раскалывает ножом. В середине дерево того-же цвета.— Собственное изобретение. Клен, а идет за кокос. Я делал опыты метализации, а случайно попал на… иминитацию… Вот только дело из рук выпало. — Как? — Да так,— племянник у меня работал. Отошел. Сам стал работать. Ну это бы ничего, бог с ним. Да еще польстился, Коробкову(?) продал за 8 рублей. Тот его надул вдобавок: дал 1 рубль, больше не отдал. А дело выпало у меня…
Среди книг, лежащих на полке, попадается ‘Р. Вестник’, где напечатана ‘Анна Каренина’.— Любимое мое чтение,— говорит Ив. Петрович.— Прежде все читал маленькие книжонки его. Ну, так себе. Потом попала ‘Анна Каренина’. Во-от это, думаю, кто такой! Ну, не даром считается знаменитым. Заслуживает бессмертие. Как по вашему: правда это?
— Да, конечно, правда.
— Вот и Григ. Алексеевич говорит: заслуживает бессмертия, сама академия рассматривала. Ну, говорят, несвоевременно при жизни, а что после смерти признать: заслуживающим бессмертия. Любимое мое чтение…
Показывает мне лист с золотой печатью,— от Озябликовского Общ. трезвости, которого состоит членом. Общество это хлопочет об открытии читальни и библиотеки, но все не может дождаться ответа.
Вечер у нас заканчивается опытом никелирования. (‘Мы производили опыт Франклина, перед грозовой тучей… Искры из человека добывали, неосторожно, конечно, ну, все таки сошло благополучно’). Хотел устроить опыты при училище, с об’яснениями физических явлений. Но на это нужны столь трудныя разрешения, что дело представляется безнадежным.
30 января

Был в Городище.
31 января

Ночью бессонница, днем — тоска и мрачность. Читал и делал выписки из ‘Анны Карениной’ {В архиве писателя хранится толстая записная книжка в клеенчатой обложке с выписками из ‘Войны и Мира’ и ‘Анны Карениной’ и с критическими замечаниями В. Г.}. К вечеру прошло.
Уехал Свирский, стало пустее.
1 февраля

Ночь спал хорошо. Лег в 10 ч. веч., проснулся около 6 утром.
Долго разговаривал с деревенским нигилистом, Ив. Матв. Кульковым. Старик 73 лет, седая борода, слезящиеся глаза, говоря часто плачет, старчески захлебываясь. Но голос выразительный, густой и гибкий, выразительная мимика и жестикуляция. Одет в полушубок нагольный, и по первому взгляду — представляет самого обыкновенного серого мужика. Но это голова — замечательного по своему человека, сельского Вольтера и вольнодумца. Выучился грамоте у прадеда (дед был неграмотный), до 40 лет не пил ни капли водки, был необыкновенно набожен. ‘И даже, — говорил он мне, — бывало так, что в месячную ночь зимой выйдешь в лес, в уединение того… и акафисты читаешь’… Да, было, но давно прошло.
Начитан в свящ. писании необыкновенно, любит говорить по церковному. — ‘Завтра у нас праздник’.— Да, говорю, воскресение — ‘И Сретение, и потом начинается триодь и намек посту. Потом пойдет мясопуст, потом сыропуст, а уж там и пост. Значит, отвращайте взоры от житейского’… Всегда водился с духовенством.— ‘Был в Павлове отец Аврамий, протоиерей. Ну, умный был поп, настоящий. Ежели-бы я с ним так вот заговорил, как с здешними, он бы меня подогом {Посохом.} вот как, подогом, да. Аврамий то-бы. Раз сказал я ему… А тогда мыслей то этих у меня еще не было, страшных-те, противуположных-те самых. А так. Вот читал Иоанна Лествичника, и там сказано: человек желает например почерпнуть из источника чистой воды и находит жабу. Как же, говорю, Аврамию-то, недоразумеваю я, отче, к чему это применить… Если к писанию… Погрозил он подогом-те и говорит: не вопрошай, говорит, больно умен станешь. Я-бы у тебя и тот-то ум отнял… Значит, это гордость…’
Лицо его морщится, на глазах появляются слезы.
‘— Жалел меня, значит, Аврамий-те. Подогом-бы меня, дурака, подогом-бы… А наши-те здешние что… Так, только в свою пользу. Богачу-те о сребролюбии говорит,— значит не пожалей меня-то наградить…
‘Один-те не позволяет же мне много говорить: ударит этак по голове: не бай! Ну, а тот, — что хочешь. Приду к нему до обедни: дай 10 коп. на шкалик. — Что-ты, ведь грех. А я ему: несмысленому и престарелому несть греха. Ну, и дает, чего поделаешь…’
‘Качнулся’ первоначально от жалости.— Жалостлив я всегда был, всякую животную тварь жалел. Вот теперь взять доброго человека,— и тот например своего щенка жалеет, любит, зла ему сделать например там — не допустит. А тут, думаю, бывают такие случаи, зайдет например корова или телица молодая в лес, и вдруг на нее волк, припадает, рвет вымя. Она значит — молит, просит пожалеть ее, а он пуще припадает, терзает ее мучительно. Что-же такое, как-же Бог-то смотрит, свою тварь не жалеет (всхлипывает).
‘Теперь лошадь,— находится у человека. Мы ее не докормим, мы на ее переложим бремя, которое неудобоносимое, мы ее перегоним. Она значит от недокорму, от перелогу от нашего, от перегону устанет. Пойдет на гору,— поставит воз значит поперек, чтобы изволоком-те, изволоком! Изволоком-те ей легче, животной бедной. И вдруг завалится воз в канаву, сама она упала, и прибегу я с дубиной, начну ее, бедную, гвоздить, где чтобы мне убить ее больнее (всхлипывает опять). Господи, а ты то что смотришь? Где ей будет награда, награда-то где?.. Издохла и все тут. Зачем-же ты, Господи, ее создавал, на страдание то, на муку? Мне значит награда — а ей что! Вот отчего качнулся, дурак, темный! Не понимаю, недоразумеваю’.
Плачет еще горьче и склоняет голову на палку.
‘— Мне, старому дураку, чтобы сейчас тут, награду ей, сейчас чтобы. Вот тогда ты, Господушка у меня! Вот я бы к нему припал-бы, не оторвался. А то борюсь, как Иаков…’
Смеется и плачет.
‘— Яков-те боролся с Богом, взялся значит, всю ночь возились. Ну, повихнул ногу-те все таки… Не так же дался! Эх, эх… Что мне старому дураку будет… (горько плачет).
‘Давид говорит: делами руку твоею поучаюся. Вот — делами руку твоею,— хороший человек. А я писание читал, не то что делами руку… Пчела например летает от светка к светку, берет значит сок и с светка и с навозу — и делает приличное кушание (сквозь слезы — ироническая улыбка). А я подобен пауку (басом, глаза выкатываются, делаются сердитые). Паук теми-же светами питается, а делает противную паутину. Так и я окаянный: хорошие-те книги читаю, а не поучаюся, только вижу противуположное… О, Господи! А тут помирать надо. Что там-то будет? Огнь вещественный. А что такое огнь вещественный? Прииде к одному ангел небесный и говорит: знаешь ли вечный огнь, хощешь-ли избавиться, положи во временный огнь руку на 3 часа. Положил. Терпел, терпел, ждет — когда ангел придет. А тот не идет. — Что-ты, окаянный ты ангел. Забыл меня, что не идешь (подлая душа)! — Что ты орешь, грешный. Еще и полчаса не прошло. Вот что значит временный-те огонь. А то — вечный! Тоже у Иоанна Лествичника есть. Много он наболтал, Лествичник-те. По ступеням у него расположено, так в ступени 3-й рассказано это. Праведник один 30 лет спасался, все вопил: Господи, аще хощу, аще не хощу, ими-же веси путями, спаси мя. Достиг до той степени, удостоился значит, что ангел небесный сам ему обед доставлял. Ну, раз приходит,— а обеда-те нету. Так, в роде как коты трапезовали, да пораскидали. Крошки одни. Ну, собрал он кусочки-те, благословился и с’ел. Глядь, на другой-те день — уж и ничего нет. Что такое, чем согрешил? Вот ангел-те и говорит ему: тридцать лет ты взбирался, а теперь в самый попал опять в тартар. Вот! Правда-те! 30 лет все вопил. А тут и человека живого не видел, значит и покушения не могло быть… Гордость видно: что вот я вознесся до божией благодати… Да, отделяет нас от погибели самая тонкая перепонка (опять улыбка).
‘Две заповеди нас могут спасти: любовь к ближнему и вера. Трудно, а на одну нельзя облокотиться. Возлюбишь отца и мать — несть мене достоин. Веришь,— а дела те где?
‘Или теперь так: Христос распятие принял волею. Значит, да совершится по писанию. За что Иуду-те треклянут: трижды анафема! Ведь он значит содействовал предопределенному, без него ничего бы и не вышло… Ох-хо-хо! Так-то вот и грешишь, окаянный… Господи Иисусе. Дела твои воскресли,— верно (тоном пояснения: писания-те живы), да сам-то ты, милый! Сам-то воскрес-ли, Господушко!.. (плачет).
‘Николай теперь чудотворец. Чудеса творил. В Прологах (?) сказано: надо на собор ехать,— кто-то лошадям головы отрезал. Ничего,— святитель-то говорит, приставьте им головы, поедут! Приставили. Что-ж ты думаешь,— покатили. Даром, что и головы-те перепутали: которая серая голова — на гнедую шею попала, которая гнедая — на серую! Волокут карету-те! Вот оно чудо! Это мог сделать, а стал против Ария-те говорить,— куда и слова-те девались. Не может так дополнить, чтобы значит смешать ересь ту. Этого-то вот, этого и не хватает, смыслу-те. Он его ключами-те, ключами-те вместо слов. Как же это? Хорошо?
‘О других-те святых и говорить нечего. Много дураков было! Он чудеса-те делает, по вере-то, а смыслу в голове не имеет. Вот тоже в Прологах есть. Был святой, делал чудеса по вере. И прииде к нему человек и вопроси: что, говорит, ваше преподобие, как понимать о Мелхиседеке: бог он или человек? — Бог, говорит. Бог, верно. Потому сказано: первосвященники по чину Мелхиседекову.— Вот и узнай об этом архиерей. Ах, говорит, не хорошо! Приехал к нему сам, принял благословение и говорит: вот что, ваше преподобие. Очень мне прискорбно: недоразумеваю я, как понимать о Мелхиседеке: бог или человек. Помолитесь, говорит, чтобы Бог вам открыл истину. Ну, тот стал молиться… Известно, благодать-те у него не отнята. Видит: идут значит праведники и между ними Мелхиседек, в числе-же людей, а не в числе божества. — Человек, говорит, не бог. — А — то-то-о! — говорит архиерей (приставляет пятерню к носу). То-то и есть, ты чудотворец, а дубина… Не бог, не бог, а ты что зря наболтал!
‘Царство божие внутри вас. Мы то Господушку хвалим, что он нас создал, а и он-те нас благодарит: спасибо и вам, что вы меня-те создали. Без вас и меня бы не было… Так вот все и думаю: то направлюсь на ум, все как следует вижу, то опять придет помешательство крови,— качнусь в противуположное.
‘По вере бывает. Вот взять меня. Иду ночью-те, поздно. Подхожу к такому месту, которое для меня ужасно: громом человека убило… И стал про себя думать: как бы мне тут не испугаться. А луну-те этак тоненько прикрыло, облаком-те. Вдруг слышу — будто как на хвост кошке наступил. А на ту пору забылся, да вместо молитвы-те — матерное слово с языка и слети. И вдруг как замежджит, кошка-те, а не видно, чтобы пробегла из под ноги, чтобы этак зашамтело. Тут я вспомнил: ‘да воскреснет бог и расточатся врази его’ (читает все заклинание, страшно выкатывая глаза и размахивая угрожающе руками). Бог за мя, кого убоюся!.. Ну и ничего не было больше…’
Вообще, как истый русский волтерианец, отрицая бога,— признает нечистого.
‘Прежде хуже было, не было света истинного просвещения. Попы были волхвы. В Калязине была библиотека, книги были черномагия и прочие. Сунулся в ту библиотеку поп Савелов… начитался, пошел волховать. Была эта библиотека еще может от языческих народов, еще до Владимира Равноапостольного’.
— Какой же силой волхвовал?
‘— Значит, нечистой силой. Ведь уж если есть Бог, должен быть и злой дух. Килы тоже привязывают,— это верно!’
Жизнию своей теперешней доволен.
‘Только бы жить: 7 сыновей, 32 внука, 3 правнука. Последнего сына женил’.
В прежние годы не видел радостей временной жизни. Теперь видит — в чтении книг. ‘Будто придут к тебе разные народы, умнейшие господа, и сядут и станут говорить. Читал недавно про американца Жемса, который был из англичан простой человек и стал президентом’ (Гарфильд)…
‘Только бы и жить теперь. Да день от мой смеркся… Смерть лезет. Ее бы и не надо, а тут она, проклятая’. (Еще насчет лицезрения).
2 февраля

Уехал из Вачи в Павлово.
Вечером в павловском любительском театре. Давали ‘Грозу’, с участием г-жи Зыбиной (Ал. Н. дочери Баранова). Места от 1 р. до 5 коп., сбор в этот вечер до 150 р.
3 февраля

Спал плохо. Утром в 6 часов начинается скупка.
Мне обещал придти Теребин, но я боялся пропустить. Ночью кто то приехал, ходили по корридору, — вследствие этого я почти не спал. С 5 часов по улицам уже движение. В 6 выставили красный фонарь. Выглянув в окно,— я увидел, как в 3-х местах вспыхнули огоньки и над ними затемнели кучи голов. Я оделся и сошел вниз. В это время кто-то зазвонил в колокол, прозвучавший под нашими воротами, в роде вечевого. Это пришел Теребин. ‘Номера’, где я остановился находятся на Стоялой улице, главной арене скупки. Я думал, судя по тому, сколько явилось в Павлове перемен, что характер скупки тоже смягчился. Но ничего не изменилось. Сначала казалось, что разговоры не так мрачны, как во время кризиса в 1889 г. Но когда с Теребиным мы стали заговаривать с рабочими, то вокруг сразу образовалась куча, запрудившая улицу — и опять полились те-же рассказы, и в них та-же горечь. Цены с 1889 г. не подымались до прежнего предела. 3 р. в неделю считается очень хорошим заработком.
Одним словом, почти ничего не изменилось. Промен, правда, почти исчез, но ‘треть’, т. е. выдача товаром, осталась. Остались и те-же порядки при самой скупке: так-же тискаются, давят друг друга, лезут через головы. Так-же сидит Корочистов и ничего не покупает, так-же к Онучину подходят редко, избегая этого грабителя. Те-же рассказы про него: возьмет по одной цене, рассчитывает по другой, выдает чуть не всю плату товаром.
— Чего уж, помилуйте: ножевщику красной меди навязывает. — Куда она мне? — Ничего, другим отдашь, кому надо. — Чай на бандероли рубль шесть гривен, ставит два. А станешь говорить — в загорбок накладет, кучера позовет. Что ты с ним поделаешь?
— Без полицейского редкий рассчет у него обходится. Все приходится полицию беспокоить.
— А то вот еще чего делает. Баба с товаром-те придет… …Ей богу. Прихожу это недавно, за расчетом. Дверь-те приперта, а окно разбито. Я рукой задвижку отодвинул, вхожу… …И товар тут-же. Уж я и не рад,— только бы уйти…
Все то-же. И даже залог жен и детей.
— Да, муж с товаром пошел, а жена или ребенок — позябни тут. Конечно, в котором человеке уверится, так отпускает.
— А бывает и так, — вмешивается какой то старик,— взял товар, получил деньги — и свищет.
— Ну, это один-два за все-те времена сделали, а уж на всю губернию слава.
— Худая слава бежит, добрая лежит, известно.
И также никто не знает причины упадка. Лучше-ли было прежде, или хуже? Мастерок в пальто, с тонким, белобрысым лицом и мягким выговором, находит, что прежде было хуже. ‘Я 32 года хозяйствую, видал худшие времена. Бывало отец идет с товаром, семья-те вся на коленках стоит, богу молится…’
Это мнение, однако, встречает шумные возражения.
— Нонче не то что на коленках, на брюхе елозий — не поможет.
— Прежде десяток у тебя 16 рублей брали, теперь 6. Тогда на треть все давали,— говорили мы: ах на треть, вот тяжело нам! А теперь то рассуди, — так тогда треть-то эта даром доставалась, прибавкой.
— Главное дело оборот малый. Здесь, господин, в Павлове таких людей, у которых месячный оборот,— может есть-ли 50.
— Где 50,— 10! А то на неделю немногие могут купить себе припасу. Он три замочки сделал — несет на неделе. Отдает за что возьмут. Вот у меня замок, ему цена 32. За 31 я не отдам. Моих брателей вот сегодня нет, — я домой несу. Я могу терпеть. А сегодня вот такой же замок, под эту форму — 25, а недавно был 30. И отдают. Значит у него пятака нет, с десятка — полтина скоски, он выроботал шесть десятков, значит три рубли у него уничтожились. А ведь он в выработке чего нибудь стоит.
— Воду и мелют…
— Воду молоть — вода и выйдет…
4 февраля

Эту ночь (на вторн.) спал хорошо.
Имел слабость отступить от своих планов и подчиниться Штанге, который навязал мне визиты и знакомства, совершенно для меня в данное время ненужные. Был у Ив. Дм. Маклакова (податн. инспект.) и С. Петр. Меделеева (з[емский] нач.). Потом Штанге потащил меня к Мих. Андр. Ефремову, технику артели, на заседание, уверяя, что это на 1/2 часа и что артельщики огорчатся. Пришлось уйти около 12-ти и расплачиваюсь бессонницей. А главное — ничего не видал. Рассуждали о мелочах, причем Штанге не мог сговориться даже с Ефремовым. Потом насильственно перетащил разговор на вопросы принципиальные, которые я утром ставил Штанге. Что будет, когда артель станет собственницей? Артельщики, ребята повидимому хорошие,— отвечали, как урок. ‘Мы много довольны’. Нет, не то, а не захотят-ли прекратить доступ новых артельщиков. — Зачем? Мы понимаем, что не нам одним. — Это мы должны сделаться кулаки. — Устав не позволит. — Это будет зависеть — как правление (самое искреннее).
— Спросите еще что нибудь, спросите, спросите.— Это понукание ставит меня в самое дурацкое положение. Я чувствую себя в роли экзаменатора, которому испектор показывает благонравных учеников. Я заявляю, что не имею вопросов. Штанге экзаменует сам.
— А что было бы если бы мы трое (Штанге, Ефремов и Влад. Ник. Зельгейм) вдруг бы уехали? — Зачем уезжать.— Ну, случилось-бы. Поехали в лодке и потонули.— Дело бы расстроилось,— говорит один. — Мы бы обратились к начальству, что дескать определите нам таких людей, которые, чтобы могли вести наше дело.— Мы-бы, как ни-то уж схлопотали-бы, а что попрежнему жить, на кулаков работать не согласны.
— Почему-же так,— из своей среды не могли бы выбрать людей? Что-же мы из другого теста что-ли?
— Известно… Образованность…
Штанге производит впечатление человека, удаляющегося уже на некоторую высоту. Он находит все это естественным и на мое замечание, когда ясной лунной ночью мы идем мимо молчаливой новой артельной фабрики,— что ведь будет же время, когда правление будет только исполнительным органом,— отвечает, что такого времени долго не будет. Иначе сказать — смирные ученики артельного принципа так и проживут и помрут под учительской указкой. Ему нужно (нерешительно) тысяч 30,— тогда артель станет. По разочарованному и угнетенному виду Ефремова, я заключаю, что 30 пожалуй мало. Штанге говорит, что Ефремов — плохой техник, но кажется все таки Ефремов работает больше всех. Книжки, билеты, подсчеты, выдачи — на это ушло 4 года молодости и уйдет еще бог знает сколько. 30 тысяч достать трудно, а если и будут,— неизвестно, не понадобится-ли еще столько, чтобы выдерживать конкуренцию с существующими фабриками. Труд их почти не оплачивается — и когда будет оплачиваться — тоже неизвестно. И Ефремов медленно, с тусклым взглядом и подавленным голосом говорит о делах артели и ее видах на будущее. ‘Могла-бы стать на ноги… Теперь есть небольшой чистый доход’… Зап[асного] капитала нет, первая сильная заминка и все кончено. Артель,— я вижу это, держится искусственно, требует совершенно экстраординарных усилий и самопожертвования и в конце концов, — только от будущего правления будет зависеть — удержать артель от превращения в товарищество предпринимателей, в случае успеха.
А в случае неуспеха,— какое горькое разочарование для этих 60 человек, над которыми смеялись, которых пугали, которым предсказывали неудачу!
Все это вместе взятое произвело на меня такое впечатление, что я проворочался с этими мыслями до 5 1/2 ч. утра, и надев валенки подсел к столу, чтобы набросать все это в книжку и выбросить из головы и сердца. А еще Штанге все требует, чтобы я побольше написал об артели. Что написать? Лгать — не хочу и не могу. Написать правду — значит толкнуть хоть сколько нибудь налаженное дело и содействовать его скорейшему разрушению. А может быть я и не прав. Придется, кажется, опять промолчать.
Вдобавок ко всему — артель ножевщиков захватывает отрасль, лучше всего оплачиваемую и дающую сильных конкурентов. Замечательно, что в ножевом деле всего дальше подвинулась машина и фабрика,— и все таки кустарям-ножевщикам лучше, чем замочникам, где фабрики нет и значит, кустарный строй остается в первобытной силе.
5 февраля

Всю ночь не спал напролет.
Лежу на постели в своем номере. Тихо открывается дверь, входит господин в пальто с куньим воротником, молодой еще, с беспокойно и юрко бегающими глазами. Рекомендуется Влад. Вас. Суханов, торговец павловскими изделиями, пришел изложить мне свое прохождение жизни. Желает непременно помочи кустарю, даже имеет такой девиз, что непременно помочи и помочи. Конечно, замочное дело в упадке, потому что прочие замки подпирают, ковенский, варшавский, рижский, потому что там работают штампом. А он имеет в виду не производство, а продажу. Для этого хотел артель, собирал у себя мастеров, даже у исправника спрашивал. — Что-ж, говорит, можете. Чаю например напиться,— кто может воспретить. Согласилось человек 150. Предполагал посылать по России агентов для продажи изделий. Советовался с земским начальником Обтяжновым, но тот при сходе его осрамил. Тогда и мастера отшиблись. Теперь имеет в виду прежде составить капитал, а потом ‘помочи’. Капитал составит продажей изящных коробок с ассортиментом павловских изделий (7 вещей, в мужской коробке — бритва, в дамской — ‘преимущество женского полу’ — щипцы для завивки волос).
Ходили по горам {По горам, на которых расположены лачуги Павловских кустарей. В. Г. зарисовал в своем альбоме вид этих гор, а также домики кустарей, типы их и пр. Впоследствии с этих рисунков художницами Бем и Шнейдер были приготовлены иллюстрации для печати.}. Зрелище удруч[ающее].
6 февраля

Спал хорошо.
Рассказы рабочих о щеткинской фабрике у Личадеева (вчера): в недавнее время померли: Александр Горшков (‘вчера хоронили’) 35—38 л. (лопаточник), Петр Харламов Чиченков — 23—25 л. (с месяц назад), Гуляев месяца 1 1/2. ‘Ножи личил, ну заработок показался мал, на топоры-те перешел, тут и готов’. ‘А то еще один говорит управителю-те: Михаил Алексеич, точило-те больно плохо. — А плохо, такой сякой, так убирайся! Ну, за неволю сел, что станешь делать. Точило-те как развернулось — на месте! Вдова-те пошла к самому: как мол теперь быть. Ну, трешну дал на шаль, с тем и ушла’.
7 февраля

Ночь всю на пролет опять не спал.
Выехал из Павлова. Плохие лошаденки, крытые сани, звон колокольчика… Влажный ветер, легкая сырая изморозь. Мне видно только мутное небо, кусок дуги, мокрый зад коренника и кусок спины ямщика в рыжем зипуне с поднятым воротником. Так прошло часа четыре,— и я был рад, что мы ехали так долго. Мне казалось, что ветер — забиравшийся то и дело ко мне из за высоко поднятого фартука,— развеивает мою тупую тоску и разметает ее по этим белым полям. В Вачу приехал часов в 5 1/2. Застал старичка инспект. нар. училищ. Катковец, классик. Тонкие черты лица, как бы высосанные длинным рядом годов отупляющей педагогии, пригорбленная спина и добродушное в сущности лицо. Чиновник и формалист. Учителя и учительницы слегка насмешливо приносят свои журналы и он в них что-то пишет и пишет. Даже катковец — приятен в такой обстановке. Вечером я лег со страхом: а что если не засну и эту ночь. Это станет уже настоящей болезнию…
8 февраля

Вчера лег в 8 3/4. В 9 уже заснул. Сегодня проснулся в 1-й раз в 5 1/4, посмотрел на часы, и радостно, с сознанием, что сон опять пришел ко мне, что я не зарезал его, как Макбет, повернулся, потянулся и немедленно заснул опять. Проснулся опять в 8 1/2. Инспектор нар. училищ, в вицмундире и при звезде — пьет чай, и мы беседуем о разных разностях. Я так доволен, что ‘не зарезал’ своего сна окончательно, что мне все как то радостно, хочется писать, хочется изображать природу, людей, катковца, нахлобученные снегом деревни… Но я не позволю себе сесть сегодня даже за ‘Павловские очерки’ {Т. е. за переработку очерков, которые В. Г. предполагал издать отдельной книгой с иллюстрациями (по собств. рисункам). Намерение это осталось неосуществленным. Переработанный текст ‘Павловских очерков’ был напечатан впервые в собр. сочинений издания ‘Нивы’.}. Буду только ходить и рисовать. Знаю, что наверное,— еще будут периоды хандры, тоски, ноющего замирания и глухих укоров совести за многое, что прежде не казалось важным, а в такие минуты встает со всею свежестью раз’едающей душевной боли. Но знаю, что и эти периоды должны сменяться такими, как сегодня. Я был на рубеже сильной и тяжкой болезни, и — еще недалеко ушел от этого рубежа. Хотел описать этот процесс, но побоялся: об’ективировать еще не могу, а новое переживание его может укрепить в мозгу. Особенно мучительна бессвязность и отрывочность идей и мыслей. Сегодня видел опять длинные, но связные сны.
9 февраля

Эту ночь опять спал очень плохо.
Вчера и 3-го дня решился принять бром, натра, а вчера в 2 1/2 ч. ночи, когда все еще не мог сомкнуть глаз,— принял 1 гр. сульфоналу. Говорят, он начинает действовать через 3 часа, но задремал через 1/2 часа, а через 3 1/2 проснулся, и уже не спал. Встал в очень плохом настроении, несколько испуганный повторением бессонницы. Днем забылся опять часа 2, одетый. Потом отряхнулся, вытерся холодной водой и решил поступать, как бы ничего не было. Ходил по Ваче, рисовал. Вечером была свадьба. Женился сын конторщика на единственной дочери зажиточной вдовы. Венчал о. Дмитрий, небольшой рыжий человечек, которого я встретил незадолго на улице. Тогда он уже был сильно выпивший, а теперь его возгласы были едва слышны. Завтра приезжает следователь (духов.) расследовать его поведение, а сегодня бедняга все таки пьян. Мастеровые его любят: берет, что дашь, не ведет записи долгам, с бедных не взыскивает. Ну, а если в самую торжественную минуту жизни от него на невесту и жениха несет полугаром,— за это русский человек тоже не взыщет. Во время свадьбы в церкви набилось много народу, особенно баб. Мастеровщина — народ вольный: стали вплоть, головы, головы — точно вода заливает всякое свободное место, отделив даже священника от жениха с невестой. Когда диакону нужно пройти в алтарь,— начинается давка, колыхание, толпа образует течения и водовороты. В середины стоит сотский в синем кафтане и ругается на всю церковь: Что это, что эт-то так-койе! Что за свинство, пошли, пошли! Другой, помужиковатее, берет в правую руку тяжелую шапку и взмахивает, шлепая по лицам ближайших. Темным вечером пьяный попик, в сопровождении певчих — ведет молодых в венцах — до дому.
10 февраля

Вчера лег опять в 9 часов, но заснул не очень скоро: мешала боязнь бессонницы и самонаблюдение. Подумаешь: кажется засыпаю,— и тотчас, будто какая волна пробежит по телу и сна нет. Однако часов в 10 заснул (ни бром, натра, ни сульфонала не принимал). Было страшно главное то,— что это уже была-бы 2-я ночь. Если-бы и она прошла без сна, значит болезнь пошла бы вперед, не назад. В 3 часа ночи проснулся, и увидев, что все таки спал 5 часов, успокоился и опять тотчас заснул, часов до 7 1/2.
Утро чудесное, не светлое, но теплое, вдумчивое, из тех, в которых слышится как бы раздумье природы перед весной: кончаться или не кончаться зиме, выступать весне или погодить. Но уже от одного раздумья все мякнет и рыхлеет. Снег тихо опускается под каблуком, полоски лесов на снегах посинели, как будто набухли, ворона каркает густо и значительно, на крышах проступают темные тесины из под подтаявшего снега. Тропинки кругом завода, обыкновенно присыпанные изморозью — теперь выступили чорными полосками (от угля). Я пошел без определенного намерения, перешел по тропке за речку и вошел в занесенный снегом лесок. Меж голых березовых стволов виднеются скромные деревянные кресты, а в одном месте жел[езная] решетка и в ней два памятника. Чорный мрамор с высеченным евангельским изречением, но имени еще нет.
NB. (Купили готовый, да так и не закончили). И все здесь, начиная с фабрики и кончая кондратовским домом и могилами — незакончено… В трех местах среди сугробов снега и белых стволов — виднеются сырые неприятные для глаза кучи вывернутой глины. Это свежие могилы. Вчера венчали 6 свадеб мастеровых, сегодня троих хоронят. Я подхожу к одной могиле. Около нее стоит мужичонко, с неприятно скомканными чертами лица, грязноватый, в лаптях с распущенной оборкой, запачканой в глине. Он только похаживает, между тем, как из могилы то и дело подымается лопата и комья сырой глины ложатся на бугор. Повременам из могилы видно красивое лицо мужика, в сером кафтане. — Бог на помочь,— говорю я. — Спаси Господь.— Для кого готовите? — Киселев помер. — Из за снежного бугра выходит мастеровой, идущий после праздника на фабрику. Он останавливается испуганный.— Какой Киселев?— Ларион. — Может-ли быть… Верите, господин, в субботу беседовали, на ногах был мужик. — Да, жалеют, — произносит грязный мужичонко.— Главное дело таким бытом помер… На своех ногах значит, нежданно. И хворал мало.
— Чем занимался?— Личильщик. — Наше дело такое,— угрюмо говорит подошедший, крестится с серьезным и строгим лицом и идет тропой, временами проваливаясь в рыхлый снег. На березе садится ворона, избочает голову и каркает раза два или три. Грязный мужичонко кидает в нее комок снега.
— Да, господин, что станешь делать, — грустно произносит мужик в сером кафтане, обтирая рукавом потное лицо. — А вы здешние? — Я значит здешний, — говорит грязный мужичонко. — А его — к себе присогласил. Он — проходящий.
— Судогодского уезду… Что станешь делать. В Сормово иду, а не сойти никак. Вот нанялся.
— Да, вот не сойти ему, — я его нанял, — говорит грязный мужичонко.— Я значит здесь около Кондратовых, по печной части, то-другое. Теперь две могилы взялся выкопать, по 8 гривен, 1 руб. 60 коп. за пару. — Мне, значит, 40 коп. Что станешь делать. Не сойти никак. — Вот как — соображаю я,— стало быть ты стоишь, и получишь 80 к., а он копает, тоже 80 к. — Что станешь делать,— все также скорбно повторяет работающий.— Не сойти, а дома жена да четверо… Не будет-ли милости вашей, помочи сколько нибудь.
Я даю двугривенный.
— Ну, вот, благодарим покорно… благодарим! — гордо распоряжается грязный мужичонко, как будто чувствуя себя главной причиной моей щедрости. Работник принимается опять за лопату, могила углубляется. Я обхожу кругом село, и подходя опять к этому месту, вижу, как по черной угольной тропе, с трудом спускаясь и скользя по накатанному слипшемуся снегу мастеровые, без шапок несут на плечах некрашенный гроб. Сверху мне виден желтый лоб покойника, ветер шевелит на нем прядь волос. За гробом идет молодая еще женщина, за ней жмутся двое детей. По временам резкий жалобный вопль прорезает мягкий воздух и также внезапно стихает. Сама-ли вдова перестает вопить, ветер-ли несет вопли в сторону — разобрать трудно, только весь этот мягкий весенний день кажется мне насыщенным слезами и печалью… Через минуту темные фигуры мелькают уже за речкой, подымаясь по угору, межь сетью березовых стволов.
Со святыми упокой…
В тот-же день ездил в дер. Щербинино (Тумбат. волости, Горбат, у.), о которой мне говорил раньше Ник. Фед. {Н. Ф. Анненский.}. Статистиков поразило зрелище личильни: в подполье в полутьме — слепой старик ворочал колесо, приводящее в движение точило. Я поехал туда посмотреть. День теплый, липкий снег и мутное небо. Ехали на Таломское, в стороне: Горы (деревня), Озяблино, Погост, Белавина. Потом Иголкино (большое и малое), Вареж и Щербинино.
От последнего уже видны Павловские горы и церкви (8 в.). В Вареже — паров[ая] личильня Гутьяра, — деревянный корпус. В чан девки носят воду ведрами. Щербинино — бедная серая деревнюшка в два порядка. Остановились у Артемья Петровича местного торговца. В его семье — молодая солдатка вызвалась сводить меня в личильни (домов 10). Молодая, краснолицая, с бойкими глазами и разговорчивая, она охотно меня водила, а мужики охотно показывали заведения. В первой-же избе — я увидел бабу, до половины вылезавшую из под печи. В ту же дыру пришлось лезть и мне. Подполье освещается двумя отверстиями. В углу — деревянное колесо, у меньшего окна — чарок, у большого верстак. В одном из осмотренных мною подполий — находился в углу теленок. Вертят по 2 бабы на уповод. Семейных баб не хватает ‘берем с улицы’. По 6—8 коп. с дюжины ножниц. Обходится дороже чем ‘пассажирам’. Очень жалели, что Гутьяр убрал свою личильню, надеются, что я открою свою (затем дескать и приехал). А то работать хоть бросай. Особливо летом: девки и бабы уйдут по грибы, не заманишь, а свои не выдюжат. Между тем — неделю не поработай — смерть! Хлеба ни у кого нет (у самих только поемный луг). Да и личка с ручным колесом — плохой сорт.
У хозяина — давняя лихорадка: ‘разрушит, аки весь раздробленой, апекит отрезало’.
Личили на ‘перском камне’. ‘Пыль-те едуча, востра, в нутренность проникает’… (на нутро садится).
11 февраля

Спал часа 4 1/2, бессонница изменила характер, и очередь нарушена. Спал-бы больше. Какое то беспокойство и нервность.
12 февраля

Тяжелая бессонница. До 2-х часов заснул только минут на 10. Прежде бывало всего труднее заснуть, а тут заснул хорошо, но проснулся. Что-то изнутри толкнуло и сжимает сердце. Потом часа в три забылся тяжелым, ‘верхним’ сном. В 5 опять проснулся, поворочался и заснул до 8. Вторая ночь (сегодня бессонница не в очередь) расстроила мне сильно нервы. Главное — выезжаю значит отсюда не лучше, чем приехал. Месяц потерян. Правда, могло бы быть и хуже.
День морозный и ясный. Пошел по селу, вышел на дорогу в Козаково, потом пройдя с версту — повернулся: — Бойся! — Сзади наезжает мужик в розвальнях. — Мир дорогой, хошь подвезу? Я сажусь. Мужик светло-русый, сильно обросший бородой, с добродушным славянским лицом спокойным и слегка грустным. На одной стороне ему сильно запорошило изморозью и шапку и бороду, но он этого не чувствует. Снег лежит на нем, как лежал-бы на статуе. Маленькая лошаденка с вытертой кое-где шерстью болтается как котенок в широких оглоблях. — Молода еще?— спрашиваю я у хозяина.— 8-й год. — Что больно мала? — Вишь кормы-те плохие, а езда. Детей у меня много, а судимся мы. Вот главное дело. Ей 8-й год и тягаюсь 8-й год. Из за земли. Вот она и того… — Эта связь юриспруденции с жалким видом кляченки меня удивляет, но связь прямая: купили землю челов. 12, на имя троих. Один из покупщиков продал свою часть, а покупатель и требует все, что по записи. В волостных книгах хоть и записано, но все же волостной суд присудил в его (истцову) пользу. — А я подал на окружный. Вот 8-й год. — Что больно долго? Ты грамотный?— Неграмотный. — Смотри пропустишь сроки какие нибудь. — Не-е… Меня добры те люди наставляют. Тут главная причина 7 денный срок. Как значит с получения, так чтобы в семь ден. Ну, уж я стараюсь… Как получил в 7-й день от себя опять выпущаю. Вот како дело! Истиранили, главное дело, марками-те…
Зинягин умер. Осталась вдова и трое детей. Об этом идет разговор на фабрике. — Что же теперь будет делать вдова? —Ткать, — говорит один. — Ежели точёт хорошо, может заработает рубля 2 в неделю. — Вдвоем надо, — девченку возьмет, на двоих-те три рубля можно выручить. — Да ведь свои дети у ней, — один грудной, да две малые. — Ну, так не выработать и двух. — Сын у него у Николая есть, у нас работает, на фабрике — отделеной давно. — Он, сын-те, в имение вступится, — говорит черенщик, улыбаясь.— Отец-те на второй женился — ему ничего не дал. Теперь он ее пожмет.
Он улыбается так, как будто говорит о самой приятной вещи. — Не иначе, придется девченок с кузовом посылать.
Девочкам лет 8 и 10. Я не могу без боли думать об этой перспективе — ходить с кузовом для таких детей, а черенщик опять улыбается, причем рот его складывается каким-то удивительно веселым образом. Впрочем — это у него всегда такая улыбка. Черенщик человек счастливый. Недавно он женил второго сына. ‘На стол положил’ (родителям невесты) 30 руб., на свадьбу и на снаряжение ушло рублей 60. Пировали отлично, потом осталась еще пятишна. Он вынул ее после конца празднеств и говорит: ребята, а ведь пятишна то еще тутось. Чего с ней? — Пропьем! — Валяй! Еще погуляли. Одним словом эта пятишна является каплей переполнившей чашу его радости. Теперь остается еще сын — да мал. ‘Успею и на него заработать, на свадьбу-те’. А там — жизненная задача выполнена, остальное дар судьбы… Поэтому в улыбке черенщика столько радости, внутренней, накопленной, запасенной…
— Трудно ведь детям с кузовом ходить — говорю я с некоторой укоризной за его веселье.
— Трудно, — отвечает он, — беда, — и опять показывает зубы детски радостной, немного лукавой улыбкой. Улыбка вызывает во мне недоумение: она явно неуместна, но в ней есть что-то странно-доброе: доброе веселье по поводу чужого да еще детского горя!
Мое недоумение разрешается: черенщик останавливает привод и поворачивая улыбающееся лицо с небольшой бородкой, в которой чуть видны кой где седые волосы, произносит:
— Сам ходил с кузовом-те. Знаю.
Это мне все раз’ясняет: сам ходил, значит имеет право не очень сокрушаться о других. Теперь счастлив, — значит, может оглянуться на кузов с улыбкой.
— Отец-те у меня на вдове женился. Своих у него пятеро нас, я старший 12 лет, да у нее трое. Значит с обчими вместе, всех восьмеро. А сам-те был не очень… слабоват. Кормить нечем. Ну и послал нас-те, старших, с кузовами.
— Трудно было?
— Когда не трудно! Люди-те где ещ спят, — нигде огонька нет, а ты уж в ходу, с кузовом-те, на заре, а то и до зари. Знать, зимой-те, холодно, дороги-те не видать, да иную пору метель. А ты бежи, где чтобы пораньше.
— Зачем так рано? Ведь спят.
Он опять улыбается своей детски лукавой улыбкой.
— Иного сам и разбудишь, стучишь в окно. Подай дескать Христа ради. Ну, встанет подаст, что станешь делать. В Новоселках, в кабаке-те по трешнику в субботу сиделец подавал. А 6 верст, ну и бежишь.
13 февраля

Эту ночь опять сначала не мог заснуть. Боясь, что бессонница перейдет в сплошную, попросил морфия. Принял в 11 1/2 до 12 1/2 не подействовало. Встал, сошел вниз, выпил молока с коньяком. Заснул часа в 1 1/2 ночи. Проснулся часов в 7, потом заснул до 11. Легкая головная боль. В 4 часа выехал из Вачи {О пребывании В. Г. в Ваче и Павлове см. в дополнение к настоящему дневнику письма писателя к жене и родным. (‘Письма’, кн. V).}.

Комментарии

]]> Волков Сергей Sat, 01 Feb 2025 14:07:13 +0300 Из записных книжек Короленко о селе Вача http://sega1949.nnov.org/vachskiy-kray-nizhegorodchin/vachskiy-rayon-v-proschlom/iz_zapisnyh_knizhek_korolenko_o_sele_vacha.html ПОЕЗДКА В ВАЧУ И ПАВЛОВО1

1 Вача, село Владимир. губ. Муромского уезда, известное своим ножевым производством. Павлово, кустарное село Нижегород. губ. Горбатовского уезда, жители которого занимались выделыванием замков и ножей. В. Г. был в Павлове уже несколько раз: в июне и декабре 1889 г. и в апреле и сентябре 1890 г. В результате этих поездок явились ‘Павловские очерки’ (‘Русск. Мысль’ 1890 г., кн. 9—11), в которых изображен быт рабочих-кустарей и нарисована картина ‘скупки’, т. е. сбыта кустарями своих изделий оптовым торговцам — ‘скупщикам’ (см. т. XIV наст. изд.). Настоящая поездка сюда В. Г. имела целью отдых и восстановление здоровья, расстроенного острой бессонницей.
13 января

Выехал в Москву.
14 января

В Москве.
15 января

Из Москвы (отослал конец статьи — о дуэлях) {‘Русская дуэль в последние годы’. См. т. XXIX наст. изд.}.
16 января

В Ваче рано утром.
Ночная поездка. Часовенка на выезде,— занесенная снегом,— за ней влажный ветер, темное поле и пятна кустарника. Мглистое небо — и сыроватая изморозь, залепляющая бороду, лицо, шапку. Я с наслаждением подставлял лицо на встречу изморози и ночному ветру,— в голове под звон колокольчика вставали сумрачными вереницами то грустные, то как-то томительно приятные воспоминания из прошлого. Засиделся я, залежался! Хочется отряхнуться, сбросить будни, еще пожить, побороться, поработать, забыть себя, забыть скрипучие ноты собственного существования — за бодрой работой для того, о чем мечтал в старину. Яснее, ближе хочется почувствовать это.
Убогая деревнюшка,— Щапочево,— на рассвете, обледенелый колодец, как будто озябшие фигуры девок пришли по воду. Все напоминает старое,— ссылку в Починки {Березовские Починки, Вятской губ.,— место ссылки В. Г. в 1879 г., см. ‘Ист. М. Современника’ т. III.}. Так-же выступают в сумраке полосы лесов по склонам, так-же чернеют пятна избушек и та-же любовь встает в сердце к этим ‘дрожащим огонькам убогих деревень’. Оживаю, кажется. А надо, надо!
17 января

Прогулка в Козакове — Петр Вас. излагает свои взгляды на деревню, на землю, на жизнь мастеровых. Он — кучер Кондратовых {Братья С. Д. и А. Д. Кондратовы, местные фабриканты, знакомые В. Г., гостеприимством которых он пользовался во время своего пребывания в Ваче.}, но у него в Вязниковском уезде — земля и дом. Дом стал холоден, надо перестраивать, взял жену и детей на зиму в Вачу, но находит, что здесь детей держать нельзя: чего они в жизнь не слыхали, здесь работники лаголют. Вообще-же держится за землю, потому что та жизнь порядочная, хочет дочерей выдать за крестьян. ‘Мастеровые — посмотрите: народ тощой, исхудалый. Вот пошли после свистка домой, пройдите мимо окон, посмотрите — за столом он сидит, на столе у него самовар, да черный хлеб, это вместо ужину. Ну, в нашем месте у крестьянина все таки щи, а то и без говядинки не садится. А крестьянину чего надо? Здесь говорят: за такого-то можно выдать, у него корова есть. А у нас что такое одна корова? Ну, конечно, мастерство,— да что! Заработает и пропьет. Нет, надо девочек в крестьянстве держать, а то не обучатся крестьянской работе,— никто не возьмет: скажут, они дурочки или ленивые’.
Одним словом, П. В. не хочет потерять ‘среду’, а к среде мастеровых относится с презрением.— Помилуйте, есть — на гроб тесу просят, а то и холста на саван Елена Митревна уделяет. Это уж, как самый бедный житель за стыд почтет. А здесь это найдено.
В стороне, нахлобученная снегом — виднеется деревенька,— Попышевка.
— Вот здесь, в деревне, 40 вдов, — говорит Петр Вас. — Личильщики {Полировщики ножей.} они, мало живут, лет 30-ти уж он помирает. Вдова, она и пашет, она и косит. Плохое житье.
— А всех дворов сколько?
— Малая деревня, которые с хозяевами тех меньше, а вдов-то больше. Мужикам (смеется он) роздолье. Жена да вдова, а то еще жена да две вдовы!
С. Д. и А. Д. Кондратовы сомневаются, чтобы вдов было в Попышевке так много, но доктор подтверждает (думает, что больше). Но зато оба Кондратовы указывают на Лобково и Санницы, где это же явление еще сильнее. Там есть конные приводы для лички,— эти домашние заведения — нечто просто ужасное.
Еще к характеристике мастеровых и крестьян. ‘У нас носят одежи, конечно, иначе: у нас шубу носят овчиную, голую, а мастеровые, хоть скажем на 15 коп. аршин, а уж чем ни-то покроют. Покрой имеют суконной. А по нашему-то хуже, потому что шобонья-те у него оборвутся, так и ходит. Сукно у нас тоже домашнее, тканное, крепко, у них опять тонко да гнило.
18 января

С утра поехали на охоту, в лес за село Мещёры. С нами регент, он-же конторщик на фабрике, Ник. Алексеевич Заварыкин и Фед. Алексеев. Один — длинный, сутулый, в очках, охотник плохой — но берет усердием, ходит, сугорбясь, высматривает и наконец — иной раз наткнется на зайчишку. Раз убил лису летом,— а раз через него перескочил заяц. Любит рассказывать охотничьи анекдоты. Выражается картинно и образно: ‘Озеро есть Култун, тут заводи, на заводях чирочки… Подхожу к озеру, оглянулся: один. А озеро сильное,— на заре птицы сила! Ну, думаю, этот раз один зорю возьму‘. Или: ‘ночь-то месячная, светлая, а облачка идут все таки, заволакивает’…
Лесишко жидкий — а все таки остатки муромских. Нечисть повывелась. ‘По ту сторону, — говорит Гронов (лесник),— народ живет пронзительный (мастеровой) — тюрьма-народ (боец). А в лесу — народ темной, тихой народ, смирной ‘старую державу держат’.
19 января

Перечитываю ‘Войну и Мир’. Это уже в третий раз, и с каждым разом это произведение Толстого кажется мне все более великим, и новые стороны все продолжают выступать там, где прежде внимание скользило равнодушно. Теперь, в моем почти болезненном настроении — великая, правдивая, спокойная эпопея действует на меня глубоко умиротворяющим образом, как сама природа. Никто не писал с такой захватывающей правдой. Золя ломака и лгун перед Толстым даже в лучших своих произведениях. Это — широко, свободно, искренно, правдиво. Какое изумительное обилие образов, какая волна жизни, эти образы одухотворяющая. Слог неотделанный, даже прямо распущенный: ‘Ныньче, увидев ее мельком, она показалась ему еще лучше’. Такие, еще более неправильные, часто запутанные фразы попадаются то и дело. Но над всем этим бьется какая-то особенная, спокойно величавая и правдивая нота, которая придает слогу Толстого, запутанному и неяркому — внезапную силу и неодолимую прелесть. Это напоминает немного мглистое освещение иных спокойно-облачных летних дней. Нет того сверкающего, ослепляющего света, который покрывает точно лаком все предметы. Но зато солнечный свет ложится ровнее и как будто даже яснее и правдивее. А порой вдруг сверкнет полный луч и внезапно из ровно освещенной шири выделится со всей выпуклостию и яркостию та или другая часть пейзажа. И опять все ровно, величаво и спокойно без резаных теней и бликов. Но взгляд идет все дальше и дальше вглубь этой необозримой картины и в душе что-то растет и ширится.
20 января

Утром ходили в училище Кондратовых. Два учителя, молодые, еще очень рьяные на дело. Уроки идут отлично, задачи решаются очень толково и довольно быстро.
Днем поехали в Городище. Там живет мастеровой Никитин, человек умственный, самоучка, химик и механик. Своими средствами добился способа никелировки и теперь в крестьянской избе стоят элементы. Провел из ‘половни’ (амбара) телефон к себе в дом, а когда-то сделал даже крылья и хотел лететь, да… брякнулся с забора. Его не застали, баба говорит, что он слышал ‘про гостя у Кондратовых’. Как бы, говорит, мне его повидать?
Затем были у мелкого фабрикантика Андр. Мих. Сидорова. У него личильное заведение, с керосиновым двигателем. Каменное здание под горой, с тесовой крышей. ‘Надо бы еще соломой’. Темный вход, керосиновый двигатель присвистывает, сопит, фыркает. Николаевский солдат с выцветшими волосами и глазами пускает его при нас в ход: и дует, и толкает точно ленивую старую кобылу, не желающую идти. ‘Дело наше хилое’,— говорит мелкий фабрикантик, а когда-то его отец держал всю деревню в ежовых кулаческих рукавицах.
21 января

Чувствовал себя очень нехорошо после почти бессонной ночи. Накануне долго засиделся с пришедшими учителями. Говорили о некотором умственном брожении, которое вносит в деревню книга. Есть рьяные читатели, свежий восприимчивый мужицкий мозг начинает жадно поглощать умственную пищу. Являются ‘увлечения’ и очень интересные типы. Один ревностно изучает астрономию. Другой — ‘буддист’. Прочитал ‘Свет Азии’ {Поэма Арнольда, посвященная жизни и учению Будды.}, стал много толковать о Будде, потом нарядился в белое, взял посох и побрел куда-то. Бродил неизвестно где, но раз в метель, полузамерзший постучался в крайней избе соседней деревушки. — Кто? — Брат твой. — Был в таком виде в Муроме, был в Нижнем, его стали звать Буддой, так эта кличка за ним и осталась, хотя теперь он опять заурядный мужик, остепенившийся и живущий ‘хорошо’ (его дочь — лучшая ученица в школе). — Есть целый кружок читателей, много спорящих о загробной жизни и пр. Раз двое выпивших философов разбудили учителя ночью:— скажи, будет-ли когда ‘мерзость запустения’ или это так? — Часто, наглотавшись книг, возбуждающих тревожные вопросы, приходят: ‘Дай чего нибудь, что может меня успокоить. Дай (трет грудь рукой, волнуется)’. Учитель опытом узнал, что их успокаивают книги, заключающие положительные сведения о мире, людях, явлениях природы. ‘Первобытные люди’ (Бернье), сведения по астрономии и космографии (Фламарион — вызывает наоборот брожение умов, наивную веру к своим фантазиям и тревожные вопросы).
Есть здесь настоящий мужицкий нигилист и скептик, Ив. Матв. Это бывший начотчик, религиозный фанатик, устраивавший в горе пещеру и молившийся в ней. Потом усумнился (слишком много терся с попами). Теперь стар ‘в могиле 1 1/2 ноги’, но насмехается и над смертью и над Богом. Говорит старчески, захлебываясь, со слезами… — Куда идешь Ив. Матв.? — А вот… кажись в силоамской-те купели Гришка-целовальник уже воду возмутил, иду туда, авось исцелею. И действительно, после стакана водки исцелевает, глаза видят и льются острые речи. А на следующий день опять, как из церкви, так с 8 коп. (от попа) в кабак.
— Куда?
— А вот сказывают стакан тут вот где-то прошел, я за ним, за стаканом.
— О чем думаешь, Ив. Матвеев?
— А вот о смерти и о будущей жизни.
— Ну что-же?
— Да что? Говорят, праведники все будут созерцать и славословить. Я и думаю: не скучно-ли будет. День поглядишь в лик-те, два поглядишь, а все глядеть — пожалуй и надоест {О том-же скептике см. далее запись под 1 февр. Кроме того в архиве В. Г. имеется набросок (на листках вынутых из другой записной книжки), озаглавленный ‘Деревенский скептик’ и посвященный тому-же лицу. Набросок этот печатается в ряду других мелких отрывков в т. XXIII наст. изд.}…
В тот же день ездили в Сурское, по кузнецам (ковалям). Выехали вечером. Над белыми полями тянула поземка,— легкая изморозь с полевым снегом. Кругом бело: небо, поле, горизонт — ничего нельзя было разобрать, все стояло белой стеной. Лошадь то и дело теряла дорогу и проваливалась, то и дело кучер бродил кругом, нащупывая потерянную дорогу,— и казался мне то вешкой, то мельницей. Потом вверху небо прояснело,— вызвездило, но сквозь мерзлый туман звезды казались какими-то странными — большими, как бы расплывшимися в тумане или как бы зажигавшими туман. Небо с этими большими огнями казалось необычным,— а внизу все так-же ничего не видно. Заезжали к Андр. Мих.
Под горой (под узгорьем?) — низенькие кузницы. Окна то светят тускло, то освещаются огнями горнов. Заходим в первую. Бойкий коваль один кует ножи. Он считается одним из лучших ковалей, может сработать до 10 дюжин в день, по 28—26 коп. дюжина. — Да еще сталь и огнь мои (т. е. сталь и уголь). Остается коп. 12. Рабочий день — с 1 часу, 2-х, много 3-х ночи. ‘Когда уже проспишь — в два-те выдешь’. Часов в 8—9 завтрак, часа в 2 [обед], на обед уходит 1/2 часа. Кончают часов в 8—9. Значит часов 15—16 1/2 чистой работы. ‘Домой придешь,— ноги-те укладываются, а голова уж спит’. На утро-то едва подымешься.
Заработок средний рубля 4 в неделю.
— А то и более, — говорит коваль с оживляющимися глазами. Вот сорт ковал (показывает нож с железной ручкой). За него 26 коп., а он спорай. Рупь 35 коп. за день в карман кладешь (он смотрит на меня, как смотрел-бы биржевик, выигравший вдруг случайно на бирже огромную сумму). Да требы-те мало.
Работает на мелких местных скупщиков (Тартыжов). Здесь — в полном ходу мелкое кулачество. Тартыжов — совсем не богатый человек, имеет р. 500. ‘Всплеснулось ему в голову’ — скупать по 23 коп. сков. ножи, продавать в Павлове по 25. Пошло дело, потом уже стал ковалям свою сталь давать, а наконец того впоследствии уже времени и лавку для забору открыл. Приходится рассчитываться. — Тебе на что деньги? — Да вот муки пшеничной. — Есть у меня мука пшеничная. — Даже до того — и ситцы есть,— что хочешь все есть у него. Вот и пьем чаек по 2 р. Иной раз лучше бы кажется травы какой заварил,— а 2 рубля. Мука пшеничная 1 р. 10, а у него 1 р. 50 и 1 р. 60 коп. Что станешь делать? А не согласен — ему не надо ножей, куда хочешь. А куда с ними?
Сам этот коваль — зажиточнее Тартыжова. Ему тоже всплеснуло было в голову заняться тем-же, но ‘не выходит продажа-те у него. На это опять свой талант в голове надо иметь’. И вот у человека с талантом в голове идет самая примитивная наивнейшая эксплоатация, клонящаяся к тому, чтобы из 4 рублей недельного заработка коваля,— сделать 3 или 2.
Мы переходили из кузницы в кузницу, взбираясь на сугробы, скользя и падая, проходя мимо таких-же кузниц, в которых из за неплотно закрытых дверей несся в темноту стук молотков по железу, точно стрекотание кузнечиков. В 9 часов еще кое где стучали молотки, и светили неровные огни горнов.
Назад опять плутали. Вверху туманные звезды еще искристее и больше, точно махровые цветы из огня, а внизу все так-же неопределенно и неясно.
Дело развивается, но цены (с фабриками) падают.
23 января

Опять легкая бессонница.
Ездили вечером в метель в Попышевку, где 40 вдов на 45 дворов. Были на личильне у Малафеева. Странное своеобразное впечатление. На краю обрыва, занесенный снегом амбар с соломенной крышей, сильно растрепанной ветром. Два тощих и голых дерева как то жутко шумят — внизу далекая перспектива синеющих под вечерней метелью снегов, две галки сидят на ветвях деревьев. Трудно представить себе, что это убогое сооружение, в роде кучи снега — обитаемо и кипит работой {В архиве В. Г. хранится альбом, в котором, среди прочих рисунков писателя, имеется и изображение ‘фабрики’ Малафеева.}. Переступив через сугробы, нагнувшись под застрехой, подходим к двери, за дверью темно, и только что я хотел ступить — мимо меня в темноте прошла лошадь с глазами завязанными тряпкой. Эта лошадь вращает колесо с зубцами, зубцы приводят в движение вал, который в свою очередь вращает четыре колеса в избушке, низкой и темной, с обвисшим потолком и бревенчатыми стенами, покрытыми каменной пылью. Четыре деревянных колеса вращаются с каким-то сухим шелестом под стенкой. От них проведены к противуположной стене четыре приводных ремня, вращающих четыре личильных ‘чарка’ с наждаком. Три взрослых парня и мальчишка лет 13, сидя у чарков, подставляют к камню обтираемые вилы. Снопы лучистых искр сыплются из под их рук по диагонали. Искры эти не жгут, но от них стоит в воздухе какой то характерный запах камня и селитры. Это три сына хозяина и работник.
— Сколько работаете?
— Начинаем в 1 ч. {В 1 ч. ночи.}, а то в 2 и в 3, кончаем часов в 10.
— Что ты? Ведь помрут они у тебя этак.
— Что станете делать. (Покушать-то хочется).
Вечером разговор в избе у Андрея. Отец его славный старик, с седой бородой и кудрявыми седыми волосами, с особенной старческой складкой губ, благодушный и веселый. Сам когда-то личил ‘на бабах’ {Т. е. колесо вращали вместо лошади — бабы.}, дюжин по 15 в неделю.
24 января

Ездили в Козаково. Кучер Петр Вас. уехал с Кондратовым, поэтому со мной ездил работник, детина рыжий и простоватый. — Это вот у избы народ сгрудился, — говорит он мне в селе. — Человек один в пятницу-те женился, а во вторник помер. — Отчего? Хворой что-ли? — Где хворой. Хворого-бы не стали женить. 40 р. за девку отдали. Где хворой. — Так что-же? — Насыл. — Что такое?— Волшебники есть такие. Озорничают. — Где? — Да где. Вот в Злячине есть, да и в Козакове.— Да верно-ли? — Верно. Бывают. У меня отец с лошадьми ездил с товаром. В Нижний ездил и в Урюпиньску станицю тоже ездил. Вот, говорит, раз приехали на постоялой 42 подводы. Дворник-те плачет и баба плачет. — Что такое, говорят, не можем сына повенчать, лошадей морят. А шел с обозом извозчик один. Ладно, говорит, возьмите меня, поезжайте. Я помогу. 7 рублей ему дали. Лег в сани. Поезжай, говорит, а как увидите, что по дороге попадется — толкните меня ногой, говорит. Ну поехали. Только за станицю-те выехали, глядят: собака бежит. Толкнули его ногой, говорят: собака, слышь. Он из саней-те вывалился, пал на землю: глядь — волк. Кинулся на собаку, давай ее трепать. Трепал-трепал,— глядь, по человечьи заговорили: собака-те волку говорит: что тебе надо трепать, говорит. А волк ей: а тебе, говорит, что такое непременно надо лошадей морить.— Я, говорит, на то поставлена, что ни одной свадьбы не пустить.— А я тебе это не дозволю. — И пошел опять трепать, задрал до смерти. Поезжайте, говорит, теперь ничего не будет. Поехали. Потом всей деревней его благодарили,— каку выкуску выкусил. А слышь, в соседней-те деревне сходку кликнули, чтобы всем собраться. А одной бабы нет. Пошли на поле,— там лежит заместо собаки. Волшебница-те.
25 января

Ездил в Козаково, никуда не заезжая.
26 января

Ездили в Козаково. Легкая метель. Были у Зинягина (больной чахоткой) и Ефрема. Ефрем служит у Кондратовых приемщиком товара. Был в артели у Штанге {А. Г. Штанге, организатор первой кустарной артели ножевщиков в с. Павлово.}, вышел. Считает это делом хорошим, но только народ еще необразованный: ‘не понимает что, например, общее дело’. ‘Бывало и так, что черенки, например, артельные, а на сторону продает’.
Зинягин. Входим в избу, с печи слышится кашель, потом трудно дыша слезает нестарый еще человек с страшно исхудалым лицом. Он дышет быстро, тяжело, часто и ртом каждый раз будто ловит воздух, как рыба вынутая из воды. Тем не менее, глаза его начинают сверкать.— ‘Вот я как рад, вот… рад как, что тебя еще увидал. 7 лет назад видел {В. Г. был в этих же местах в 1890 году.}… Образ твой так и стоит. Спасибо тебе. Эти бедняки вообще питают какое-то почти мистическое благоговение к ‘писателю’. И Ефрем и Зинягин оба сильно тронуты образованием, читают, думают, спорят. Зинягин ставил у Кондратовых первый штамп для ножей, и это до сих пор служит предметом его гордости. После отошел, поступил к Завьяловым. В то время у Завьяловых был управляющий Коробков, откровенный жулик.— ‘Высосал он меня,— говорит тяжело вздыхая Зинягин.— Больше гнул на свою пользу, а о деле не заботился. Поехали мы с ним в Павлово, купили партию стали. Он получше-то куски отрезал себе, из остального приказывает делать ножи для Завьялова. Наделал ножей, а они мягки, у меня все обраковали. На 42 рубля. Потом забором донимал. Одним словом высосал, насилу я от него отвязался. Потом штамп дали, стал я на дому работать, сын помогал. (Глаза у него начинают сверкать). Правда было всего два раза,— а все в неделю по 50 руб. зарабатывал — две недели таких, ну а остальное время — все рублей по 10 и 15 и 20. Жил, слава богу, долги уплатил, сыну избу построил. Да вот захворал’. — Трое детей. Один в люльке, и две девочки. Вся семья грустная, убитая болезнию отца. Девочки смотрят тем простодушно грустным взглядом, в котором видится как-бы догадка о непонятном несчастии, нависшем над домом бедняги мастерового.
Под конец нашего разговора входит запыхавшись Макар. За ним посылали, мальчишка сказал, что он шел от шабра, нес книгу. Сейчас будет. Макар — человек небольшого роста, с густыми чорным прямыми волосами, как у духовных, с черными, немного бегающими глазами, с остренькой бородкой, без одного переднего зуба.— Какую это вы книгу несли?— Это… Ен… (он как-то смигивает глазами и губами и кончает трудное слово) Енцыклопедия новейших знаний и изобретений.— Вот вы какие книги читаете?— Да, читаем, только не все вразумительно. Скажите, где мне достать полное сочинение Сократа?— Это трудно. Сократа сочинений нет, а его учение изложено Платоном. Мы договариваемся: он читал ‘Сократ’ — изд. Посредника, листовку, а нужно ему ‘Сократ и его время’, 30 копеечное издание того-же Посредника. Я обещаю прислать, и глаза у него блестят.— ‘Очень люблю философские сочинения’.
Возвращаемся к Ефрему, пьем чай и беседуем. Вострая старушка, с веселыми или просто очень живыми глазами, с детски-простодушной улыбкой очень тонкого рта,— как-то боком все подвигается ко мне, рассматривая меня, как интересного, невиданного зверя.— У вас тут, говорю, беда случилась, молодой помер после свадьбы. — Да, в середу помер, верно. — От какой причины?— Кто знает. Килу, бают, привязывают. — Ефрем пренебрежительно кивает головой. Он не соблюдает постов, его называют молоканином (?) за то, что в середу ест молоко, даже детей дразнят (славная девочка и бойкий мальчик стыдливо прячутся за мать). В килу он тоже не верит. Но бойкая старушка, стреляя своими острыми глазками, продолжает: ‘На третий день, лежит на печи с товарищем. Ну, бает, женился слава-те господи, а что говорит этто у меня в нутре как болит. Потискай меня, говорит, тут вот живот. Стал тот ему тискать. Что, бает, у тебя ровно шар в животе катается. Ой, говорит, да и больно же ты тискаешь, брось. Полежу я. Полежал, потом стал рубаху на себе рвать, да катался. Тот говорит: Гриша, что такое? А он закатил головушку да и кончился’. Она опять быстрым боковым движением подвигается ко мне и говорит:— у нас тут двое есть в деревне… На их больно не верят…
— Брось, — пренебрежительно говорит Ефрем.— Глупости.
— Не верят, не верят на их, правду я тее говорю…
Макар и Зинягин рассказывали, как им в Ваче пришлось сжечь Некрасова и статью Пругавина о ‘Сютаеве’ {Сютаев, крестьянин Тверской губ., основатель религиозно-нравственного учения, последователи которого получили название ‘сютаевцев’. Статьи о нем А. С. Пругавина напечатаны в ‘Русск. Мысли’ 1881 г. NoNo 10 и 12. (‘Два слова о сютаевцах’) и 1882 г. No 1. (‘Алчущие и жаждущие правды’).}, как ‘запрещенные’ (в последней, будто-бы пущено что-то о св. Николае-чудотворце) {Последние 4 строки занесены автором (в записной книжке) на свободном листке от 22 янв., но по содержанию они явно связаны с настоящей более поздней записью — от 26 января.}.
27 января

Ездили в дер. Городище, к Никитину, деревенскому химику и физику. О нем известно, что он тоже любитель чтения и прежде всего мне сообщили, что он изобретал летательную машину,— с которой и брякнулся с забора. Однако, несмотря на этот анекдот, мастеровые говорят о нем с уважением.
Когда мы под’ехали,— к нам вышел навстречу человек лет 40, с густыми темно-русыми волосами и бородой посветлее, с обыкновенными чертами лица, по мужицки выразительного и спокойного. Его речь нетороплива и как-то мягка, он выражает необыкновенное удовольствие, что видит писателя. Узнав, что я был у Зинягина, говорит, что это его приятель, что они вместе читывали, что он человек очень хороший и умный, Макар тоже хороший и умный, да зашибает. На мое посещение Никитин смотрит очень серьезно. Он меня ждал, что-бы потолковать.— О чем?— А вот видите. Читал я Волтер-Скотта. Очень мне это понравилось, что он пишет о своей земле. Например, пишет о старинных временах, а все равно, как сам там был и просто видишь все своими глазами. До чего хорошо. Отчего об нашей стороне ничего так не пишут? Вот я услыхал, что вы здесь, думаю: поговорю я с этим человеком, может, не напишет-ли он об нашей стороне, что было, например, в старые годы. Хоть, скажем, не очень старые… Можно собрать от стариков, можно судные дела по волостным правлениям разыскать…
Повидимому его сильно огорчает свойство русской жизни — исчезать как-то без следа.— Ничего мы о своей стороне не знаем. Старики напр. умирают,— молодые не интересуются знать от них. Сами помрем — опять никто не знает. Вот устроили у нас школу грамоты. Не хотели, противились, староста мало понимает. Кому, говорит, охота, Федор Федорыч может научить. А Фед. Ф. не учит, только портит. Ну, теперь все таки диакон учит, настойчиво. А сначал отказали всякой помощи. Мине на сходе не было. Потом узнал я, духовенство с крестом поехали, я говорю: зачем оставили? Я от бедности готов дать 10 руб. единовременно, по 3 ежегодно, в течение 10 лет. Составляется 40 руб. Еще уговорю кое-кого. Ну вот, это передали, школа устроилась, а ничего нет правильного. Приходят: давай 10 руб. Погодите, говорю: сделайте правильно, запись сделайте, постановление. Может, вдруг вы школу прекратите или что, а, может, современем из нее двухклассное училище выростет. В таком случае — можно спросить: почему прекратилась, или например — откуда такая теперь знаменитая школа начиналась. Сделайте правильные записи,— мы что следует внесем. Вот я и думаю: отчего так в нашем народе этого нет… А вы может тоже хотите что узнать, какие вопросы…
— Меня интересовали ваши изобретения. Говорят, вы изобрели летательную машину.
На его лице выражается неудовольствие.
— Это брат, ну, только это не стоит говорить, просто детская выдумка. Не стоит внимания, пустяки, невозможно.
— Отчего-же невозможно?
— Нет, это пустое. Ну, просто сделал хомут, к хомуту вроде весел, машут по воздуху. Летать не может…
— Ну, а как вы добрались до гальванопластики?
— А это, видите, это дело другое. Я любитель читать, прочитал тут кое-где — есть такое дело, электричество например и гальванизм. Что такое? А у нас тут в роде — кружок. Решились мы выписать ‘Свет’ — газету, — что такое, посмотрим, за газета. На месяц выписали. Ну, там опять встречаю о гальванопластике. Можно серебрить дескать и никелировать. Ну, как тут мне быть. Увидел как то Велединского Григор. Алексеевича (изобретатель, полупомешанный, изобрел ружье-кий и пр.). Так и так, говорю, вот что пишут про гальванопластику. У меня, говорит, есть, я тебе подарю. Ну, я и стал по этой книге доходить. Потом еще вот техническую енцыклопедию выписал, вот тут книги ‘еликтричество’. Так вот и пошло. Сделал електрический звонок, так что кто в избу вошел,— звонит, телефон Беля провел, а потом думаю,— это здесь неприменимо. Надо которое, чтобы применялось. Стал никелировать ножи и вилки, сбывал в Павлово. Опять мало идет, ни к чему. Ну тут, спасибо, Кондратовы стали принимать. На фабрике-то, в большом сортаменте это идет. Теперь это у меня главный заработок, рублей имею по 50 в месяц на круг. Живу.
В избу торопливо входит высокий брюнет, в крытом синим сукном полушубке. Широкая борода с сильной красивой проседью, лицо несколько суживается кверху (напоминает Толстого), чорные глаза жгучи и беспокойно быстры. Говорит с резкой отчетливостию, точно отрезывая слова. Он знакомится, вступает в разговор и излагает свое участие в деле деревенской химии. Это он изобретал ‘летательный хомут’ и у него тоже своя гальванопластическая мастерская.
— Я был взят в военную службу. Службу отбывал в телеграфном парке и понял хорошо телеграфное дело. Между тем, получаю от брата письмо: так и так. Интересуюсь, говорит, что такое електричество. Я не мог ему дать, понятное дело, сведение рукописным способом, по обширности. То и послал ему книжку: краткое руководство к телеграфному делу. Ну, после того, вернулся со службы, думаю надо применять. Устроил у себя мастерскую и эта-же самая батарея у меня соединена со звонком. Кто во двор идет, я в мастерской слышу. А после и дальше. Так мы вместе это дело подвигали. Теперь я на Завьяловых работаю,— он на Кондратовых.
Были в мастерской. Тесная маленькая избушка. В одном месте из окна точно светлое гнездо в сугробах снега. В избе два мальчика (родня) ученика — доканчивают ножи. Никитин показывает черенки.— Какое дерево?— Похоже на кокос. Крашеное что-ли?— Он берет один черенок и раскалывает ножом. В середине дерево того-же цвета.— Собственное изобретение. Клен, а идет за кокос. Я делал опыты метализации, а случайно попал на… иминитацию… Вот только дело из рук выпало. — Как? — Да так,— племянник у меня работал. Отошел. Сам стал работать. Ну это бы ничего, бог с ним. Да еще польстился, Коробкову(?) продал за 8 рублей. Тот его надул вдобавок: дал 1 рубль, больше не отдал. А дело выпало у меня…
Среди книг, лежащих на полке, попадается ‘Р. Вестник’, где напечатана ‘Анна Каренина’.— Любимое мое чтение,— говорит Ив. Петрович.— Прежде все читал маленькие книжонки его. Ну, так себе. Потом попала ‘Анна Каренина’. Во-от это, думаю, кто такой! Ну, не даром считается знаменитым. Заслуживает бессмертие. Как по вашему: правда это?
— Да, конечно, правда.
— Вот и Григ. Алексеевич говорит: заслуживает бессмертия, сама академия рассматривала. Ну, говорят, несвоевременно при жизни, а что после смерти признать: заслуживающим бессмертия. Любимое мое чтение…
Показывает мне лист с золотой печатью,— от Озябликовского Общ. трезвости, которого состоит членом. Общество это хлопочет об открытии читальни и библиотеки, но все не может дождаться ответа.
Вечер у нас заканчивается опытом никелирования. (‘Мы производили опыт Франклина, перед грозовой тучей… Искры из человека добывали, неосторожно, конечно, ну, все таки сошло благополучно’). Хотел устроить опыты при училище, с об’яснениями физических явлений. Но на это нужны столь трудныя разрешения, что дело представляется безнадежным.
30 января

Был в Городище.
31 января

Ночью бессонница, днем — тоска и мрачность. Читал и делал выписки из ‘Анны Карениной’ {В архиве писателя хранится толстая записная книжка в клеенчатой обложке с выписками из ‘Войны и Мира’ и ‘Анны Карениной’ и с критическими замечаниями В. Г.}. К вечеру прошло.
Уехал Свирский, стало пустее.
1 февраля

Ночь спал хорошо. Лег в 10 ч. веч., проснулся около 6 утром.
Долго разговаривал с деревенским нигилистом, Ив. Матв. Кульковым. Старик 73 лет, седая борода, слезящиеся глаза, говоря часто плачет, старчески захлебываясь. Но голос выразительный, густой и гибкий, выразительная мимика и жестикуляция. Одет в полушубок нагольный, и по первому взгляду — представляет самого обыкновенного серого мужика. Но это голова — замечательного по своему человека, сельского Вольтера и вольнодумца. Выучился грамоте у прадеда (дед был неграмотный), до 40 лет не пил ни капли водки, был необыкновенно набожен. ‘И даже, — говорил он мне, — бывало так, что в месячную ночь зимой выйдешь в лес, в уединение того… и акафисты читаешь’… Да, было, но давно прошло.
Начитан в свящ. писании необыкновенно, любит говорить по церковному. — ‘Завтра у нас праздник’.— Да, говорю, воскресение — ‘И Сретение, и потом начинается триодь и намек посту. Потом пойдет мясопуст, потом сыропуст, а уж там и пост. Значит, отвращайте взоры от житейского’… Всегда водился с духовенством.— ‘Был в Павлове отец Аврамий, протоиерей. Ну, умный был поп, настоящий. Ежели-бы я с ним так вот заговорил, как с здешними, он бы меня подогом {Посохом.} вот как, подогом, да. Аврамий то-бы. Раз сказал я ему… А тогда мыслей то этих у меня еще не было, страшных-те, противуположных-те самых. А так. Вот читал Иоанна Лествичника, и там сказано: человек желает например почерпнуть из источника чистой воды и находит жабу. Как же, говорю, Аврамию-то, недоразумеваю я, отче, к чему это применить… Если к писанию… Погрозил он подогом-те и говорит: не вопрошай, говорит, больно умен станешь. Я-бы у тебя и тот-то ум отнял… Значит, это гордость…’
Лицо его морщится, на глазах появляются слезы.
‘— Жалел меня, значит, Аврамий-те. Подогом-бы меня, дурака, подогом-бы… А наши-те здешние что… Так, только в свою пользу. Богачу-те о сребролюбии говорит,— значит не пожалей меня-то наградить…
‘Один-те не позволяет же мне много говорить: ударит этак по голове: не бай! Ну, а тот, — что хочешь. Приду к нему до обедни: дай 10 коп. на шкалик. — Что-ты, ведь грех. А я ему: несмысленому и престарелому несть греха. Ну, и дает, чего поделаешь…’
‘Качнулся’ первоначально от жалости.— Жалостлив я всегда был, всякую животную тварь жалел. Вот теперь взять доброго человека,— и тот например своего щенка жалеет, любит, зла ему сделать например там — не допустит. А тут, думаю, бывают такие случаи, зайдет например корова или телица молодая в лес, и вдруг на нее волк, припадает, рвет вымя. Она значит — молит, просит пожалеть ее, а он пуще припадает, терзает ее мучительно. Что-же такое, как-же Бог-то смотрит, свою тварь не жалеет (всхлипывает).
‘Теперь лошадь,— находится у человека. Мы ее не докормим, мы на ее переложим бремя, которое неудобоносимое, мы ее перегоним. Она значит от недокорму, от перелогу от нашего, от перегону устанет. Пойдет на гору,— поставит воз значит поперек, чтобы изволоком-те, изволоком! Изволоком-те ей легче, животной бедной. И вдруг завалится воз в канаву, сама она упала, и прибегу я с дубиной, начну ее, бедную, гвоздить, где чтобы мне убить ее больнее (всхлипывает опять). Господи, а ты то что смотришь? Где ей будет награда, награда-то где?.. Издохла и все тут. Зачем-же ты, Господи, ее создавал, на страдание то, на муку? Мне значит награда — а ей что! Вот отчего качнулся, дурак, темный! Не понимаю, недоразумеваю’.
Плачет еще горьче и склоняет голову на палку.
‘— Мне, старому дураку, чтобы сейчас тут, награду ей, сейчас чтобы. Вот тогда ты, Господушка у меня! Вот я бы к нему припал-бы, не оторвался. А то борюсь, как Иаков…’
Смеется и плачет.
‘— Яков-те боролся с Богом, взялся значит, всю ночь возились. Ну, повихнул ногу-те все таки… Не так же дался! Эх, эх… Что мне старому дураку будет… (горько плачет).
‘Давид говорит: делами руку твоею поучаюся. Вот — делами руку твоею,— хороший человек. А я писание читал, не то что делами руку… Пчела например летает от светка к светку, берет значит сок и с светка и с навозу — и делает приличное кушание (сквозь слезы — ироническая улыбка). А я подобен пауку (басом, глаза выкатываются, делаются сердитые). Паук теми-же светами питается, а делает противную паутину. Так и я окаянный: хорошие-те книги читаю, а не поучаюся, только вижу противуположное… О, Господи! А тут помирать надо. Что там-то будет? Огнь вещественный. А что такое огнь вещественный? Прииде к одному ангел небесный и говорит: знаешь ли вечный огнь, хощешь-ли избавиться, положи во временный огнь руку на 3 часа. Положил. Терпел, терпел, ждет — когда ангел придет. А тот не идет. — Что-ты, окаянный ты ангел. Забыл меня, что не идешь (подлая душа)! — Что ты орешь, грешный. Еще и полчаса не прошло. Вот что значит временный-те огонь. А то — вечный! Тоже у Иоанна Лествичника есть. Много он наболтал, Лествичник-те. По ступеням у него расположено, так в ступени 3-й рассказано это. Праведник один 30 лет спасался, все вопил: Господи, аще хощу, аще не хощу, ими-же веси путями, спаси мя. Достиг до той степени, удостоился значит, что ангел небесный сам ему обед доставлял. Ну, раз приходит,— а обеда-те нету. Так, в роде как коты трапезовали, да пораскидали. Крошки одни. Ну, собрал он кусочки-те, благословился и с’ел. Глядь, на другой-те день — уж и ничего нет. Что такое, чем согрешил? Вот ангел-те и говорит ему: тридцать лет ты взбирался, а теперь в самый попал опять в тартар. Вот! Правда-те! 30 лет все вопил. А тут и человека живого не видел, значит и покушения не могло быть… Гордость видно: что вот я вознесся до божией благодати… Да, отделяет нас от погибели самая тонкая перепонка (опять улыбка).
‘Две заповеди нас могут спасти: любовь к ближнему и вера. Трудно, а на одну нельзя облокотиться. Возлюбишь отца и мать — несть мене достоин. Веришь,— а дела те где?
‘Или теперь так: Христос распятие принял волею. Значит, да совершится по писанию. За что Иуду-те треклянут: трижды анафема! Ведь он значит содействовал предопределенному, без него ничего бы и не вышло… Ох-хо-хо! Так-то вот и грешишь, окаянный… Господи Иисусе. Дела твои воскресли,— верно (тоном пояснения: писания-те живы), да сам-то ты, милый! Сам-то воскрес-ли, Господушко!.. (плачет).
‘Николай теперь чудотворец. Чудеса творил. В Прологах (?) сказано: надо на собор ехать,— кто-то лошадям головы отрезал. Ничего,— святитель-то говорит, приставьте им головы, поедут! Приставили. Что-ж ты думаешь,— покатили. Даром, что и головы-те перепутали: которая серая голова — на гнедую шею попала, которая гнедая — на серую! Волокут карету-те! Вот оно чудо! Это мог сделать, а стал против Ария-те говорить,— куда и слова-те девались. Не может так дополнить, чтобы значит смешать ересь ту. Этого-то вот, этого и не хватает, смыслу-те. Он его ключами-те, ключами-те вместо слов. Как же это? Хорошо?
‘О других-те святых и говорить нечего. Много дураков было! Он чудеса-те делает, по вере-то, а смыслу в голове не имеет. Вот тоже в Прологах есть. Был святой, делал чудеса по вере. И прииде к нему человек и вопроси: что, говорит, ваше преподобие, как понимать о Мелхиседеке: бог он или человек? — Бог, говорит. Бог, верно. Потому сказано: первосвященники по чину Мелхиседекову.— Вот и узнай об этом архиерей. Ах, говорит, не хорошо! Приехал к нему сам, принял благословение и говорит: вот что, ваше преподобие. Очень мне прискорбно: недоразумеваю я, как понимать о Мелхиседеке: бог или человек. Помолитесь, говорит, чтобы Бог вам открыл истину. Ну, тот стал молиться… Известно, благодать-те у него не отнята. Видит: идут значит праведники и между ними Мелхиседек, в числе-же людей, а не в числе божества. — Человек, говорит, не бог. — А — то-то-о! — говорит архиерей (приставляет пятерню к носу). То-то и есть, ты чудотворец, а дубина… Не бог, не бог, а ты что зря наболтал!
‘Царство божие внутри вас. Мы то Господушку хвалим, что он нас создал, а и он-те нас благодарит: спасибо и вам, что вы меня-те создали. Без вас и меня бы не было… Так вот все и думаю: то направлюсь на ум, все как следует вижу, то опять придет помешательство крови,— качнусь в противуположное.
‘По вере бывает. Вот взять меня. Иду ночью-те, поздно. Подхожу к такому месту, которое для меня ужасно: громом человека убило… И стал про себя думать: как бы мне тут не испугаться. А луну-те этак тоненько прикрыло, облаком-те. Вдруг слышу — будто как на хвост кошке наступил. А на ту пору забылся, да вместо молитвы-те — матерное слово с языка и слети. И вдруг как замежджит, кошка-те, а не видно, чтобы пробегла из под ноги, чтобы этак зашамтело. Тут я вспомнил: ‘да воскреснет бог и расточатся врази его’ (читает все заклинание, страшно выкатывая глаза и размахивая угрожающе руками). Бог за мя, кого убоюся!.. Ну и ничего не было больше…’
Вообще, как истый русский волтерианец, отрицая бога,— признает нечистого.
‘Прежде хуже было, не было света истинного просвещения. Попы были волхвы. В Калязине была библиотека, книги были черномагия и прочие. Сунулся в ту библиотеку поп Савелов… начитался, пошел волховать. Была эта библиотека еще может от языческих народов, еще до Владимира Равноапостольного’.
— Какой же силой волхвовал?
‘— Значит, нечистой силой. Ведь уж если есть Бог, должен быть и злой дух. Килы тоже привязывают,— это верно!’
Жизнию своей теперешней доволен.
‘Только бы жить: 7 сыновей, 32 внука, 3 правнука. Последнего сына женил’.
В прежние годы не видел радостей временной жизни. Теперь видит — в чтении книг. ‘Будто придут к тебе разные народы, умнейшие господа, и сядут и станут говорить. Читал недавно про американца Жемса, который был из англичан простой человек и стал президентом’ (Гарфильд)…
‘Только бы и жить теперь. Да день от мой смеркся… Смерть лезет. Ее бы и не надо, а тут она, проклятая’. (Еще насчет лицезрения).
2 февраля

Уехал из Вачи в Павлово.
Вечером в павловском любительском театре. Давали ‘Грозу’, с участием г-жи Зыбиной (Ал. Н. дочери Баранова). Места от 1 р. до 5 коп., сбор в этот вечер до 150 р.
3 февраля

Спал плохо. Утром в 6 часов начинается скупка.
Мне обещал придти Теребин, но я боялся пропустить. Ночью кто то приехал, ходили по корридору, — вследствие этого я почти не спал. С 5 часов по улицам уже движение. В 6 выставили красный фонарь. Выглянув в окно,— я увидел, как в 3-х местах вспыхнули огоньки и над ними затемнели кучи голов. Я оделся и сошел вниз. В это время кто-то зазвонил в колокол, прозвучавший под нашими воротами, в роде вечевого. Это пришел Теребин. ‘Номера’, где я остановился находятся на Стоялой улице, главной арене скупки. Я думал, судя по тому, сколько явилось в Павлове перемен, что характер скупки тоже смягчился. Но ничего не изменилось. Сначала казалось, что разговоры не так мрачны, как во время кризиса в 1889 г. Но когда с Теребиным мы стали заговаривать с рабочими, то вокруг сразу образовалась куча, запрудившая улицу — и опять полились те-же рассказы, и в них та-же горечь. Цены с 1889 г. не подымались до прежнего предела. 3 р. в неделю считается очень хорошим заработком.
Одним словом, почти ничего не изменилось. Промен, правда, почти исчез, но ‘треть’, т. е. выдача товаром, осталась. Остались и те-же порядки при самой скупке: так-же тискаются, давят друг друга, лезут через головы. Так-же сидит Корочистов и ничего не покупает, так-же к Онучину подходят редко, избегая этого грабителя. Те-же рассказы про него: возьмет по одной цене, рассчитывает по другой, выдает чуть не всю плату товаром.
— Чего уж, помилуйте: ножевщику красной меди навязывает. — Куда она мне? — Ничего, другим отдашь, кому надо. — Чай на бандероли рубль шесть гривен, ставит два. А станешь говорить — в загорбок накладет, кучера позовет. Что ты с ним поделаешь?
— Без полицейского редкий рассчет у него обходится. Все приходится полицию беспокоить.
— А то вот еще чего делает. Баба с товаром-те придет… …Ей богу. Прихожу это недавно, за расчетом. Дверь-те приперта, а окно разбито. Я рукой задвижку отодвинул, вхожу… …И товар тут-же. Уж я и не рад,— только бы уйти…
Все то-же. И даже залог жен и детей.
— Да, муж с товаром пошел, а жена или ребенок — позябни тут. Конечно, в котором человеке уверится, так отпускает.
— А бывает и так, — вмешивается какой то старик,— взял товар, получил деньги — и свищет.
— Ну, это один-два за все-те времена сделали, а уж на всю губернию слава.
— Худая слава бежит, добрая лежит, известно.
И также никто не знает причины упадка. Лучше-ли было прежде, или хуже? Мастерок в пальто, с тонким, белобрысым лицом и мягким выговором, находит, что прежде было хуже. ‘Я 32 года хозяйствую, видал худшие времена. Бывало отец идет с товаром, семья-те вся на коленках стоит, богу молится…’
Это мнение, однако, встречает шумные возражения.
— Нонче не то что на коленках, на брюхе елозий — не поможет.
— Прежде десяток у тебя 16 рублей брали, теперь 6. Тогда на треть все давали,— говорили мы: ах на треть, вот тяжело нам! А теперь то рассуди, — так тогда треть-то эта даром доставалась, прибавкой.
— Главное дело оборот малый. Здесь, господин, в Павлове таких людей, у которых месячный оборот,— может есть-ли 50.
— Где 50,— 10! А то на неделю немногие могут купить себе припасу. Он три замочки сделал — несет на неделе. Отдает за что возьмут. Вот у меня замок, ему цена 32. За 31 я не отдам. Моих брателей вот сегодня нет, — я домой несу. Я могу терпеть. А сегодня вот такой же замок, под эту форму — 25, а недавно был 30. И отдают. Значит у него пятака нет, с десятка — полтина скоски, он выроботал шесть десятков, значит три рубли у него уничтожились. А ведь он в выработке чего нибудь стоит.
— Воду и мелют…
— Воду молоть — вода и выйдет…
4 февраля

Эту ночь (на вторн.) спал хорошо.
Имел слабость отступить от своих планов и подчиниться Штанге, который навязал мне визиты и знакомства, совершенно для меня в данное время ненужные. Был у Ив. Дм. Маклакова (податн. инспект.) и С. Петр. Меделеева (з[емский] нач.). Потом Штанге потащил меня к Мих. Андр. Ефремову, технику артели, на заседание, уверяя, что это на 1/2 часа и что артельщики огорчатся. Пришлось уйти около 12-ти и расплачиваюсь бессонницей. А главное — ничего не видал. Рассуждали о мелочах, причем Штанге не мог сговориться даже с Ефремовым. Потом насильственно перетащил разговор на вопросы принципиальные, которые я утром ставил Штанге. Что будет, когда артель станет собственницей? Артельщики, ребята повидимому хорошие,— отвечали, как урок. ‘Мы много довольны’. Нет, не то, а не захотят-ли прекратить доступ новых артельщиков. — Зачем? Мы понимаем, что не нам одним. — Это мы должны сделаться кулаки. — Устав не позволит. — Это будет зависеть — как правление (самое искреннее).
— Спросите еще что нибудь, спросите, спросите.— Это понукание ставит меня в самое дурацкое положение. Я чувствую себя в роли экзаменатора, которому испектор показывает благонравных учеников. Я заявляю, что не имею вопросов. Штанге экзаменует сам.
— А что было бы если бы мы трое (Штанге, Ефремов и Влад. Ник. Зельгейм) вдруг бы уехали? — Зачем уезжать.— Ну, случилось-бы. Поехали в лодке и потонули.— Дело бы расстроилось,— говорит один. — Мы бы обратились к начальству, что дескать определите нам таких людей, которые, чтобы могли вести наше дело.— Мы-бы, как ни-то уж схлопотали-бы, а что попрежнему жить, на кулаков работать не согласны.
— Почему-же так,— из своей среды не могли бы выбрать людей? Что-же мы из другого теста что-ли?
— Известно… Образованность…
Штанге производит впечатление человека, удаляющегося уже на некоторую высоту. Он находит все это естественным и на мое замечание, когда ясной лунной ночью мы идем мимо молчаливой новой артельной фабрики,— что ведь будет же время, когда правление будет только исполнительным органом,— отвечает, что такого времени долго не будет. Иначе сказать — смирные ученики артельного принципа так и проживут и помрут под учительской указкой. Ему нужно (нерешительно) тысяч 30,— тогда артель станет. По разочарованному и угнетенному виду Ефремова, я заключаю, что 30 пожалуй мало. Штанге говорит, что Ефремов — плохой техник, но кажется все таки Ефремов работает больше всех. Книжки, билеты, подсчеты, выдачи — на это ушло 4 года молодости и уйдет еще бог знает сколько. 30 тысяч достать трудно, а если и будут,— неизвестно, не понадобится-ли еще столько, чтобы выдерживать конкуренцию с существующими фабриками. Труд их почти не оплачивается — и когда будет оплачиваться — тоже неизвестно. И Ефремов медленно, с тусклым взглядом и подавленным голосом говорит о делах артели и ее видах на будущее. ‘Могла-бы стать на ноги… Теперь есть небольшой чистый доход’… Зап[асного] капитала нет, первая сильная заминка и все кончено. Артель,— я вижу это, держится искусственно, требует совершенно экстраординарных усилий и самопожертвования и в конце концов, — только от будущего правления будет зависеть — удержать артель от превращения в товарищество предпринимателей, в случае успеха.
А в случае неуспеха,— какое горькое разочарование для этих 60 человек, над которыми смеялись, которых пугали, которым предсказывали неудачу!
Все это вместе взятое произвело на меня такое впечатление, что я проворочался с этими мыслями до 5 1/2 ч. утра, и надев валенки подсел к столу, чтобы набросать все это в книжку и выбросить из головы и сердца. А еще Штанге все требует, чтобы я побольше написал об артели. Что написать? Лгать — не хочу и не могу. Написать правду — значит толкнуть хоть сколько нибудь налаженное дело и содействовать его скорейшему разрушению. А может быть я и не прав. Придется, кажется, опять промолчать.
Вдобавок ко всему — артель ножевщиков захватывает отрасль, лучше всего оплачиваемую и дающую сильных конкурентов. Замечательно, что в ножевом деле всего дальше подвинулась машина и фабрика,— и все таки кустарям-ножевщикам лучше, чем замочникам, где фабрики нет и значит, кустарный строй остается в первобытной силе.
5 февраля

Всю ночь не спал напролет.
Лежу на постели в своем номере. Тихо открывается дверь, входит господин в пальто с куньим воротником, молодой еще, с беспокойно и юрко бегающими глазами. Рекомендуется Влад. Вас. Суханов, торговец павловскими изделиями, пришел изложить мне свое прохождение жизни. Желает непременно помочи кустарю, даже имеет такой девиз, что непременно помочи и помочи. Конечно, замочное дело в упадке, потому что прочие замки подпирают, ковенский, варшавский, рижский, потому что там работают штампом. А он имеет в виду не производство, а продажу. Для этого хотел артель, собирал у себя мастеров, даже у исправника спрашивал. — Что-ж, говорит, можете. Чаю например напиться,— кто может воспретить. Согласилось человек 150. Предполагал посылать по России агентов для продажи изделий. Советовался с земским начальником Обтяжновым, но тот при сходе его осрамил. Тогда и мастера отшиблись. Теперь имеет в виду прежде составить капитал, а потом ‘помочи’. Капитал составит продажей изящных коробок с ассортиментом павловских изделий (7 вещей, в мужской коробке — бритва, в дамской — ‘преимущество женского полу’ — щипцы для завивки волос).
Ходили по горам {По горам, на которых расположены лачуги Павловских кустарей. В. Г. зарисовал в своем альбоме вид этих гор, а также домики кустарей, типы их и пр. Впоследствии с этих рисунков художницами Бем и Шнейдер были приготовлены иллюстрации для печати.}. Зрелище удруч[ающее].
6 февраля

Спал хорошо.
Рассказы рабочих о щеткинской фабрике у Личадеева (вчера): в недавнее время померли: Александр Горшков (‘вчера хоронили’) 35—38 л. (лопаточник), Петр Харламов Чиченков — 23—25 л. (с месяц назад), Гуляев месяца 1 1/2. ‘Ножи личил, ну заработок показался мал, на топоры-те перешел, тут и готов’. ‘А то еще один говорит управителю-те: Михаил Алексеич, точило-те больно плохо. — А плохо, такой сякой, так убирайся! Ну, за неволю сел, что станешь делать. Точило-те как развернулось — на месте! Вдова-те пошла к самому: как мол теперь быть. Ну, трешну дал на шаль, с тем и ушла’.
7 февраля

Ночь всю на пролет опять не спал.
Выехал из Павлова. Плохие лошаденки, крытые сани, звон колокольчика… Влажный ветер, легкая сырая изморозь. Мне видно только мутное небо, кусок дуги, мокрый зад коренника и кусок спины ямщика в рыжем зипуне с поднятым воротником. Так прошло часа четыре,— и я был рад, что мы ехали так долго. Мне казалось, что ветер — забиравшийся то и дело ко мне из за высоко поднятого фартука,— развеивает мою тупую тоску и разметает ее по этим белым полям. В Вачу приехал часов в 5 1/2. Застал старичка инспект. нар. училищ. Катковец, классик. Тонкие черты лица, как бы высосанные длинным рядом годов отупляющей педагогии, пригорбленная спина и добродушное в сущности лицо. Чиновник и формалист. Учителя и учительницы слегка насмешливо приносят свои журналы и он в них что-то пишет и пишет. Даже катковец — приятен в такой обстановке. Вечером я лег со страхом: а что если не засну и эту ночь. Это станет уже настоящей болезнию…
8 февраля

Вчера лег в 8 3/4. В 9 уже заснул. Сегодня проснулся в 1-й раз в 5 1/4, посмотрел на часы, и радостно, с сознанием, что сон опять пришел ко мне, что я не зарезал его, как Макбет, повернулся, потянулся и немедленно заснул опять. Проснулся опять в 8 1/2. Инспектор нар. училищ, в вицмундире и при звезде — пьет чай, и мы беседуем о разных разностях. Я так доволен, что ‘не зарезал’ своего сна окончательно, что мне все как то радостно, хочется писать, хочется изображать природу, людей, катковца, нахлобученные снегом деревни… Но я не позволю себе сесть сегодня даже за ‘Павловские очерки’ {Т. е. за переработку очерков, которые В. Г. предполагал издать отдельной книгой с иллюстрациями (по собств. рисункам). Намерение это осталось неосуществленным. Переработанный текст ‘Павловских очерков’ был напечатан впервые в собр. сочинений издания ‘Нивы’.}. Буду только ходить и рисовать. Знаю, что наверное,— еще будут периоды хандры, тоски, ноющего замирания и глухих укоров совести за многое, что прежде не казалось важным, а в такие минуты встает со всею свежестью раз’едающей душевной боли. Но знаю, что и эти периоды должны сменяться такими, как сегодня. Я был на рубеже сильной и тяжкой болезни, и — еще недалеко ушел от этого рубежа. Хотел описать этот процесс, но побоялся: об’ективировать еще не могу, а новое переживание его может укрепить в мозгу. Особенно мучительна бессвязность и отрывочность идей и мыслей. Сегодня видел опять длинные, но связные сны.
9 февраля

Эту ночь опять спал очень плохо.
Вчера и 3-го дня решился принять бром, натра, а вчера в 2 1/2 ч. ночи, когда все еще не мог сомкнуть глаз,— принял 1 гр. сульфоналу. Говорят, он начинает действовать через 3 часа, но задремал через 1/2 часа, а через 3 1/2 проснулся, и уже не спал. Встал в очень плохом настроении, несколько испуганный повторением бессонницы. Днем забылся опять часа 2, одетый. Потом отряхнулся, вытерся холодной водой и решил поступать, как бы ничего не было. Ходил по Ваче, рисовал. Вечером была свадьба. Женился сын конторщика на единственной дочери зажиточной вдовы. Венчал о. Дмитрий, небольшой рыжий человечек, которого я встретил незадолго на улице. Тогда он уже был сильно выпивший, а теперь его возгласы были едва слышны. Завтра приезжает следователь (духов.) расследовать его поведение, а сегодня бедняга все таки пьян. Мастеровые его любят: берет, что дашь, не ведет записи долгам, с бедных не взыскивает. Ну, а если в самую торжественную минуту жизни от него на невесту и жениха несет полугаром,— за это русский человек тоже не взыщет. Во время свадьбы в церкви набилось много народу, особенно баб. Мастеровщина — народ вольный: стали вплоть, головы, головы — точно вода заливает всякое свободное место, отделив даже священника от жениха с невестой. Когда диакону нужно пройти в алтарь,— начинается давка, колыхание, толпа образует течения и водовороты. В середины стоит сотский в синем кафтане и ругается на всю церковь: Что это, что эт-то так-койе! Что за свинство, пошли, пошли! Другой, помужиковатее, берет в правую руку тяжелую шапку и взмахивает, шлепая по лицам ближайших. Темным вечером пьяный попик, в сопровождении певчих — ведет молодых в венцах — до дому.
10 февраля

Вчера лег опять в 9 часов, но заснул не очень скоро: мешала боязнь бессонницы и самонаблюдение. Подумаешь: кажется засыпаю,— и тотчас, будто какая волна пробежит по телу и сна нет. Однако часов в 10 заснул (ни бром, натра, ни сульфонала не принимал). Было страшно главное то,— что это уже была-бы 2-я ночь. Если-бы и она прошла без сна, значит болезнь пошла бы вперед, не назад. В 3 часа ночи проснулся, и увидев, что все таки спал 5 часов, успокоился и опять тотчас заснул, часов до 7 1/2.
Утро чудесное, не светлое, но теплое, вдумчивое, из тех, в которых слышится как бы раздумье природы перед весной: кончаться или не кончаться зиме, выступать весне или погодить. Но уже от одного раздумья все мякнет и рыхлеет. Снег тихо опускается под каблуком, полоски лесов на снегах посинели, как будто набухли, ворона каркает густо и значительно, на крышах проступают темные тесины из под подтаявшего снега. Тропинки кругом завода, обыкновенно присыпанные изморозью — теперь выступили чорными полосками (от угля). Я пошел без определенного намерения, перешел по тропке за речку и вошел в занесенный снегом лесок. Меж голых березовых стволов виднеются скромные деревянные кресты, а в одном месте жел[езная] решетка и в ней два памятника. Чорный мрамор с высеченным евангельским изречением, но имени еще нет.
NB. (Купили готовый, да так и не закончили). И все здесь, начиная с фабрики и кончая кондратовским домом и могилами — незакончено… В трех местах среди сугробов снега и белых стволов — виднеются сырые неприятные для глаза кучи вывернутой глины. Это свежие могилы. Вчера венчали 6 свадеб мастеровых, сегодня троих хоронят. Я подхожу к одной могиле. Около нее стоит мужичонко, с неприятно скомканными чертами лица, грязноватый, в лаптях с распущенной оборкой, запачканой в глине. Он только похаживает, между тем, как из могилы то и дело подымается лопата и комья сырой глины ложатся на бугор. Повременам из могилы видно красивое лицо мужика, в сером кафтане. — Бог на помочь,— говорю я. — Спаси Господь.— Для кого готовите? — Киселев помер. — Из за снежного бугра выходит мастеровой, идущий после праздника на фабрику. Он останавливается испуганный.— Какой Киселев?— Ларион. — Может-ли быть… Верите, господин, в субботу беседовали, на ногах был мужик. — Да, жалеют, — произносит грязный мужичонко.— Главное дело таким бытом помер… На своех ногах значит, нежданно. И хворал мало.
— Чем занимался?— Личильщик. — Наше дело такое,— угрюмо говорит подошедший, крестится с серьезным и строгим лицом и идет тропой, временами проваливаясь в рыхлый снег. На березе садится ворона, избочает голову и каркает раза два или три. Грязный мужичонко кидает в нее комок снега.
— Да, господин, что станешь делать, — грустно произносит мужик в сером кафтане, обтирая рукавом потное лицо. — А вы здешние? — Я значит здешний, — говорит грязный мужичонко. — А его — к себе присогласил. Он — проходящий.
— Судогодского уезду… Что станешь делать. В Сормово иду, а не сойти никак. Вот нанялся.
— Да, вот не сойти ему, — я его нанял, — говорит грязный мужичонко.— Я значит здесь около Кондратовых, по печной части, то-другое. Теперь две могилы взялся выкопать, по 8 гривен, 1 руб. 60 коп. за пару. — Мне, значит, 40 коп. Что станешь делать. Не сойти никак. — Вот как — соображаю я,— стало быть ты стоишь, и получишь 80 к., а он копает, тоже 80 к. — Что станешь делать,— все также скорбно повторяет работающий.— Не сойти, а дома жена да четверо… Не будет-ли милости вашей, помочи сколько нибудь.
Я даю двугривенный.
— Ну, вот, благодарим покорно… благодарим! — гордо распоряжается грязный мужичонко, как будто чувствуя себя главной причиной моей щедрости. Работник принимается опять за лопату, могила углубляется. Я обхожу кругом село, и подходя опять к этому месту, вижу, как по черной угольной тропе, с трудом спускаясь и скользя по накатанному слипшемуся снегу мастеровые, без шапок несут на плечах некрашенный гроб. Сверху мне виден желтый лоб покойника, ветер шевелит на нем прядь волос. За гробом идет молодая еще женщина, за ней жмутся двое детей. По временам резкий жалобный вопль прорезает мягкий воздух и также внезапно стихает. Сама-ли вдова перестает вопить, ветер-ли несет вопли в сторону — разобрать трудно, только весь этот мягкий весенний день кажется мне насыщенным слезами и печалью… Через минуту темные фигуры мелькают уже за речкой, подымаясь по угору, межь сетью березовых стволов.
Со святыми упокой…
В тот-же день ездил в дер. Щербинино (Тумбат. волости, Горбат, у.), о которой мне говорил раньше Ник. Фед. {Н. Ф. Анненский.}. Статистиков поразило зрелище личильни: в подполье в полутьме — слепой старик ворочал колесо, приводящее в движение точило. Я поехал туда посмотреть. День теплый, липкий снег и мутное небо. Ехали на Таломское, в стороне: Горы (деревня), Озяблино, Погост, Белавина. Потом Иголкино (большое и малое), Вареж и Щербинино.
От последнего уже видны Павловские горы и церкви (8 в.). В Вареже — паров[ая] личильня Гутьяра, — деревянный корпус. В чан девки носят воду ведрами. Щербинино — бедная серая деревнюшка в два порядка. Остановились у Артемья Петровича местного торговца. В его семье — молодая солдатка вызвалась сводить меня в личильни (домов 10). Молодая, краснолицая, с бойкими глазами и разговорчивая, она охотно меня водила, а мужики охотно показывали заведения. В первой-же избе — я увидел бабу, до половины вылезавшую из под печи. В ту же дыру пришлось лезть и мне. Подполье освещается двумя отверстиями. В углу — деревянное колесо, у меньшего окна — чарок, у большого верстак. В одном из осмотренных мною подполий — находился в углу теленок. Вертят по 2 бабы на уповод. Семейных баб не хватает ‘берем с улицы’. По 6—8 коп. с дюжины ножниц. Обходится дороже чем ‘пассажирам’. Очень жалели, что Гутьяр убрал свою личильню, надеются, что я открою свою (затем дескать и приехал). А то работать хоть бросай. Особливо летом: девки и бабы уйдут по грибы, не заманишь, а свои не выдюжат. Между тем — неделю не поработай — смерть! Хлеба ни у кого нет (у самих только поемный луг). Да и личка с ручным колесом — плохой сорт.
У хозяина — давняя лихорадка: ‘разрушит, аки весь раздробленой, апекит отрезало’.
Личили на ‘перском камне’. ‘Пыль-те едуча, востра, в нутренность проникает’… (на нутро садится).
11 февраля

Спал часа 4 1/2, бессонница изменила характер, и очередь нарушена. Спал-бы больше. Какое то беспокойство и нервность.
12 февраля

Тяжелая бессонница. До 2-х часов заснул только минут на 10. Прежде бывало всего труднее заснуть, а тут заснул хорошо, но проснулся. Что-то изнутри толкнуло и сжимает сердце. Потом часа в три забылся тяжелым, ‘верхним’ сном. В 5 опять проснулся, поворочался и заснул до 8. Вторая ночь (сегодня бессонница не в очередь) расстроила мне сильно нервы. Главное — выезжаю значит отсюда не лучше, чем приехал. Месяц потерян. Правда, могло бы быть и хуже.
День морозный и ясный. Пошел по селу, вышел на дорогу в Козаково, потом пройдя с версту — повернулся: — Бойся! — Сзади наезжает мужик в розвальнях. — Мир дорогой, хошь подвезу? Я сажусь. Мужик светло-русый, сильно обросший бородой, с добродушным славянским лицом спокойным и слегка грустным. На одной стороне ему сильно запорошило изморозью и шапку и бороду, но он этого не чувствует. Снег лежит на нем, как лежал-бы на статуе. Маленькая лошаденка с вытертой кое-где шерстью болтается как котенок в широких оглоблях. — Молода еще?— спрашиваю я у хозяина.— 8-й год. — Что больно мала? — Вишь кормы-те плохие, а езда. Детей у меня много, а судимся мы. Вот главное дело. Ей 8-й год и тягаюсь 8-й год. Из за земли. Вот она и того… — Эта связь юриспруденции с жалким видом кляченки меня удивляет, но связь прямая: купили землю челов. 12, на имя троих. Один из покупщиков продал свою часть, а покупатель и требует все, что по записи. В волостных книгах хоть и записано, но все же волостной суд присудил в его (истцову) пользу. — А я подал на окружный. Вот 8-й год. — Что больно долго? Ты грамотный?— Неграмотный. — Смотри пропустишь сроки какие нибудь. — Не-е… Меня добры те люди наставляют. Тут главная причина 7 денный срок. Как значит с получения, так чтобы в семь ден. Ну, уж я стараюсь… Как получил в 7-й день от себя опять выпущаю. Вот како дело! Истиранили, главное дело, марками-те…
Зинягин умер. Осталась вдова и трое детей. Об этом идет разговор на фабрике. — Что же теперь будет делать вдова? —Ткать, — говорит один. — Ежели точёт хорошо, может заработает рубля 2 в неделю. — Вдвоем надо, — девченку возьмет, на двоих-те три рубля можно выручить. — Да ведь свои дети у ней, — один грудной, да две малые. — Ну, так не выработать и двух. — Сын у него у Николая есть, у нас работает, на фабрике — отделеной давно. — Он, сын-те, в имение вступится, — говорит черенщик, улыбаясь.— Отец-те на второй женился — ему ничего не дал. Теперь он ее пожмет.
Он улыбается так, как будто говорит о самой приятной вещи. — Не иначе, придется девченок с кузовом посылать.
Девочкам лет 8 и 10. Я не могу без боли думать об этой перспективе — ходить с кузовом для таких детей, а черенщик опять улыбается, причем рот его складывается каким-то удивительно веселым образом. Впрочем — это у него всегда такая улыбка. Черенщик человек счастливый. Недавно он женил второго сына. ‘На стол положил’ (родителям невесты) 30 руб., на свадьбу и на снаряжение ушло рублей 60. Пировали отлично, потом осталась еще пятишна. Он вынул ее после конца празднеств и говорит: ребята, а ведь пятишна то еще тутось. Чего с ней? — Пропьем! — Валяй! Еще погуляли. Одним словом эта пятишна является каплей переполнившей чашу его радости. Теперь остается еще сын — да мал. ‘Успею и на него заработать, на свадьбу-те’. А там — жизненная задача выполнена, остальное дар судьбы… Поэтому в улыбке черенщика столько радости, внутренней, накопленной, запасенной…
— Трудно ведь детям с кузовом ходить — говорю я с некоторой укоризной за его веселье.
— Трудно, — отвечает он, — беда, — и опять показывает зубы детски радостной, немного лукавой улыбкой. Улыбка вызывает во мне недоумение: она явно неуместна, но в ней есть что-то странно-доброе: доброе веселье по поводу чужого да еще детского горя!
Мое недоумение разрешается: черенщик останавливает привод и поворачивая улыбающееся лицо с небольшой бородкой, в которой чуть видны кой где седые волосы, произносит:
— Сам ходил с кузовом-те. Знаю.
Это мне все раз’ясняет: сам ходил, значит имеет право не очень сокрушаться о других. Теперь счастлив, — значит, может оглянуться на кузов с улыбкой.
— Отец-те у меня на вдове женился. Своих у него пятеро нас, я старший 12 лет, да у нее трое. Значит с обчими вместе, всех восьмеро. А сам-те был не очень… слабоват. Кормить нечем. Ну и послал нас-те, старших, с кузовами.
— Трудно было?
— Когда не трудно! Люди-те где ещ спят, — нигде огонька нет, а ты уж в ходу, с кузовом-те, на заре, а то и до зари. Знать, зимой-те, холодно, дороги-те не видать, да иную пору метель. А ты бежи, где чтобы пораньше.
— Зачем так рано? Ведь спят.
Он опять улыбается своей детски лукавой улыбкой.
— Иного сам и разбудишь, стучишь в окно. Подай дескать Христа ради. Ну, встанет подаст, что станешь делать. В Новоселках, в кабаке-те по трешнику в субботу сиделец подавал. А 6 верст, ну и бежишь.
13 февраля

Эту ночь опять сначала не мог заснуть. Боясь, что бессонница перейдет в сплошную, попросил морфия. Принял в 11 1/2 до 12 1/2 не подействовало. Встал, сошел вниз, выпил молока с коньяком. Заснул часа в 1 1/2 ночи. Проснулся часов в 7, потом заснул до 11. Легкая головная боль. В 4 часа выехал из Вачи {О пребывании В. Г. в Ваче и Павлове см. в дополнение к настоящему дневнику письма писателя к жене и родным. (‘Письма’, кн. V).}.

Комментарии

]]> Волков Сергей Sat, 01 Feb 2025 13:56:00 +0300 Из истории пгт Вача http://sega1949.nnov.org/vachskiy-kray-nizhegorodchin/vachskiy-rayon-v-proschlom/iz_istorii__pgt_vacha.html Бори́с (Илья) Ива́нович Моро́зов (1590—1 ноября 1661) — русский боярин, один из крупнейших землевладельцев своего времени, воспитатель царя Алексея Михайловича.
В 1615 году Морозов был взят «на житьё» во дворец. В 1634 году возведён в бояре и назначен «дядькой» к царевичу Алексею Михайловичу. Он стал ещё ближе к молодому царю, когда женился на сестре царицы Анне Ильиничне Милославской. До конца жизни Морозов оставался самым близким и влиятельным человеком при царском дворе. Современники характеризовали его как человека умного и опытного в государственных делах, проявляющего интерес к западному просвещению. Вероятно этот интерес он сумел привить и своему воспитаннику.
Тёмным пятном в биографии Морозова являются злоупотребления, послужившие одной из причин Соляного бунта 1648 года. В это время Морозов был начальником нескольких важных приказов (Большой Казны и др.). Насколько он был лично виновен в злоупотреблениях, установить трудно, возможно его покровительством пользовались недобросовестные люди, и против него направилось народное негодование. Царь вынужден был удалить своего любимца, — Морозов был выслан в Кирилло-Белозерский монастырь. Это, правда, не изменило отношения Алексея Михайловича к Морозову, которого он вскоре возвращает в Москву.
По возвращении Морозов не занимал официального положения во внутреннем управлении вероятно потому, что царь хотел выполнить данное народу обещание. Несмотря на это Морозов все время был при царе, во время военных походов царя он неизменно получал высшее военное назначение. Когда Морозов умер в 1661 году, царь лично отдал последний долг покойному в церкви вместе с другими.
У Морозова не было наследников, и после смерти всё состояние перешло к его брату Глебу, который, однако, тоже вскорости умер. Всё совместное состояние досталось малолетнему сыну Глеба, а фактически — перешло в руки его матери — боярыне Феодосии Морозовой, известной своей старообрядческой деятельностью.


Из многочисленных источников мы знаем ,что знаменитой боярине достались баснословные владения и в Вачском районе ,но судьба жестоко покарала за веру…Фактически же наследством своего малолетнего сына распоряжалась боярыня Морозова. В одном из многочисленных имений Морозовых — подмосковном селе Зюзино, была обустроена по западному образцу одной из первых в России роскошная усадьба. При царском дворце Феодосия занимала чин верховой боярыни, была приближённой царя Алексея Михайловича. По воспоминаниям современников «Дома прислуживало ей человек с триста. Крестьян было 8000; другов и сродников множество много; ездила она в дорогой карете, устроенной мозаикою и серебром, в шесть или двенадцать лошадей с гремячими цепями; за нею шло слуг, рабов и рабынь человек сто, оберегая ее честь и здоровье».Из истории мы знаем,что она покровительствовала старообрядцам.Может поэтому хорошо развивалось старообрядство и Вачском районе,в деревне Федурино и округе,культовые места на "княже"горе у дер.Красно…После революции ,в начале, началось гонения на старообрядчество .Большинство промышленников и купцов примыкало к ней и там было многое чего конфисковывать из ценностей.. Ну а потом и за православие взялись.Рассказывает Устюгов, как в стародавние годы на реке на Оке, в Стародубской стороне[518 - Стародубье, Стародубская сторона – в восточной части Владимирской губернии..



Через несколько времени Данила Филиппович является в окрестностях Стародуба, находившегося в тогдашнем Муромском уезде. В Стародубской волости, в приходе Егорьевском, говорят хлысты, на Гору Городину…




Гора Городина Муромского уезда, близ деревни Михалиц, на правой стороне Оки, верстах в трех от нее и верстах в пятнадцати от известного села Павлова (в старину Павлов перевоз), Горбатовского уезда, Нижегородской губернии.), на горе Вородыне явился «верховный гость», богатый богатина Данило Филиппыч, и как жил он потом в деревне Старовой, в верховой Костромской стороне (Деревня Старово на левой стороне Волги, верстах в пятнадцати от нее и верстах в двадцати от Костромы в приходе села Криушева. На погосте Криушева и схоронен Данило Филиппыч; на могилу его хлысты ходили на поклонение. Незадолго до пятидесятых годов нашего столетия умерла последняя в роде Данилы Филиппыча Устинья Васильевна. Хлысты ее называли «богинею». Данило Филиппыч был из беглых «солдат иноземного строя».), поучая к нему приходивших, Так пришел он однажды на Волгу, а народу было тут многое множество. И шли середь людей великие споры о том, которые книги лучше; старые или новые, Никоном печатанные.




И спросили люди богатого богатину: «По каким книгам велишь молиться нам? Старые опорочены, новые многим сумнительны». И собрал Данило Филиппыч старые книги и новые, побросал все в Волгу реку и такие слова божьим людям сказал: «Ни старых, ни новых книг не приемлите, да и грамота вся и ученья вам ненадобны. Есть у вас писание. Писано оно не на бумаге, не на хартии, не на скрижалях золотых или каменных, а на скрижалях сердец ваших. Что на сердцах ваших напишется, то прорицайте на радениях, и что ни скажете в восторге неизглаголанном, то и будь вам законом и заповедьми. Будучи в восторге, сам своих слов не поймешь и не услышишь их, зато другим они будут поучением».


Домашние молитвы Морозова совершала «по древним обрядам», а её московский дом служил пристанищем для гонимых властью староверов. Но поддержка ею старообрядчества, судя по письмам Аввакума, была недостаточной: «Милостыня от тебя истекает, яко от пучины морския малая капля, и то с оговором». Вот она часовня сооруженная над ямой в городе Боровске на крутой и высокой горе с которой их потом и скидывали в сторону реки как богонеугодных на сьедение собакам . До того крутой склон ,что стоять на краю жутко и в наше время.Вот как описывают;По распоряжению Алексея Михайловича она сама и её сестра, княгиня Урусова, высланы в Боровск, где были заточены в земляную тюрьму в Пафнутьево-Боровском монастыре, а 14 их слуг за принадлежность к старой вере в конце июня 1675 года сожгли в срубе. Евдокия Урусова скончалась 11 (21) сентября1675 года[1] от полного истощения. Феодосия Морозова также была уморена голодом и, попросив перед смертью своего тюремщика вымыть в реке свою рубаху, чтобы умереть в чистой сорочке, скончалась 2 (12) ноября1675 года.



Естественно ,после опалы,Морозовой владения были переданы новым фаворитам Романовых и служивым людям..наследникам
img.nnov.org/data/myupload/4/100/4100661/100-1837.jpgВ Т Долгорукому,Черкасову,В Г Ромодановскому,
Троекурову … При освоении этих территорий помещики переселяли своих крепостных из многих других губерний России, поэтому здесь наблюдается большая пестрота говоров, особенностей традиционных костюмов, праздников и обрядов Привлеченным на пожизненную военную службу считалось и дворянство—командный состав, который был поверстан поместьями—деревнями и угодиями. «Верстанье» происходило с учетом знатности рода и заслуг и колебалось в очень широких размерах — от трех-четырех крестьянских дворов до десятков селений.

Однако в XVI—XVII веках крестьяне закреплялись за служилыми людьми «в кормление»—на время службы и лишь в редких случаях давались «в вотчину»—закреплялись за владельцами и их родом.




Вачский пруд "Цимлян" на речке Вачке на закате.В вотчинах иногда беглых крестьян гораздо более, чем в поместьях.

В вотчине Ивана Петровича Шереметьева в 11 населённых пунктах це­ лых 52 двора пустых, и только 21 двор имеет жителей. И в вотчине его ЧАСТЬ 1. МУРОМО-СЕЛИВАНОВСКИЙ КРАЙ С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЁН родственника Григория Ондреева сына Плещеева немало беглых, при­ чём они не скрывают своих новых мест. «Бориско Фролов бегает, живёт в стародубье вотцком… Васка Исаков сын Скомороха бегает, живёт в ос­ ташковском уезде за князь Васильевской княгиней Мисальского… Бо риска бегает, живёт в стародубье вотцком.., Ульянко бегает, живёт в (Ар­ замасском уезде…, Тимошка Савельев бегает живёт в Троицкой вотчине в с. Чеадаеве в наймех…, Екимка умер, а после ево остался сын Сенка.

Живёт, бегает де в Муромском уезде в деревне Бабурине»68. Беглые не значит, что они убежали, просто они по старинке ещё пользуются пра­ вом Юрьева дня и переходят к новому помещику, который предлагает им лучшие условия.



Былое Вачи,еще в черно -белом варианте..Ну не было еще цветных пленок и фотобумаг.Это все будет впереди…

Районный Дворец Культуры 2011 годИнтересно описание вотчины Симонова монастыря. «Вотчина Успе­ ния Пречистой Богородицы Симонова монастыря, что на Москве, что ку­ пил Симонова монастыря архимадрит Филофей з братьею у Левонтья да у Олферья да у Пятонки Фёдоровых детей Федотьева и у их брата и у племянника в лето 7039 году (1531) село Загарино - Оленино тожь на речке Енде. А в нём церковь Успение Пречистой Богородицы. А в церкви образы и строение мирское. А книги и ризы и всякое строение церковное попа Петра, да два колокола один полтрея пуда, другой дватцать пять гри­ венок, попово же»92.1531 год.



Это самое древнее упоминание о поселени­ ях в Дубровском стане в писцовых и межевых книгах. Интересно также, что строили храм сами миряне, а церковный дом с постройками, и книги богослужебные, и облачения церковные были самого священника Петра ЗЕМЛЯ ПРИОКСКАЯ-БЫЛИННАЯ Ондреева. Село находилось за рекой Окой и было достаточно крупным.

При нём было 6 келий для нищих, которые питались от церкви Божией.



Округа села Арефино Вачского района (бывший погост Озяблицкий).Один из самых знатных и древних родов русского дворянства – князей Голицыных – связан с Муромом по крайней мере еще с XVII века, когда в Писцовых книгах 1636/37 годов в муромском кремле обозначено место двора «боярина князя Ивана Васильевича Голицына»[1]. К середине XIX века Голицыны владели в Муромском и Меленковском уездах шестью тысячами душ крестьян. Только в селе Ваче Муромского уезда им принадлежало 3166 душ; остальные распределялись по деревням Алтунино, Арефино, Белогузово,Вечкино, Верхняя Березовка, Выборново, Высоково, Ганино, Деревнищи,Дьяково, Елемейка (Елемятка?), Жайское, Зандомская слобода, Застава,Звягина, Зяблицкий погост, Иголкино, Искусово, Казаково, Кожинка, Колдино, Кошкино, Красново, Кряжей, Курмыш, Липовка, Максаково, Мартино,Мелешкино, Михалево, Мошково, Мякишево, Нехайка (Нехаиха?), Нижняя Березовка, Hовошаново, Павликово, Перенки, Пожоги, Подзиково, Рыково (Рылово?), Сколково, Солнцово (Солнцево?), Урюпино, Федоровка, Чулково,Шишкино, Щедрино, Яковлево[2].

Неподалеку от деревни Чулково был хутор, где в 1870-е годы любил отдыхать и работать один из Голицыных – молодой князь Лев Сергеевич. Здесь и началась необыкновенная история, круто изменившая всю его жизнь.
Вот куда любил приезжать князь Голицын,пока загадка…Барской усадьбы не осталось -а может и не искали совсем.Приходится догадываться,что не подалеку от Чулкова хутор был,где любил отдыхать и работать…..Но судя по владениям лично его,а не семьи Голицыных это было Высоково..Это сейчас там в зиму остаются 3-5 человек позабытых ,позаброшенных(олимпиады,спартакиады нашим правителям сейчас важней),а когда то там жизнь бурлила с необычной красотой местной церкви,которой позавидовала бы и столица-Москва.
Муромский уезд
С. Жайское, д. Мякишево, Сколново, Кожинка
В 1859 г. - 404 д.м.п. крестьян, 115 дворов, 150 дес. земли
Ал. Ник. (1834-1868) и Ник. Ник. (1824-?)


С. Красное с 3 селами и 43 дд.


С. Зяблицкий погост
В 1859 г. - 5846 д.м.п. крестьян, 1880 дворов, 7205 дес. земли
В 1859 г. - 347 д.м.п. крестьян, 7 дворов, 77 дес. земли
Серг. Григ. "Фирс" (1803-1868)


С. Поздняково с дд. Епифаново, Ефремово, Петряево
В 1859 г. - 942 д.м.п. крестьян, 27 дворовых, 200 дворов, 7205 дес. земли
Серг. Мих. (1774-1859)
Мих. Алдр. (1804-1860)
Серг. Мих. (1843-1915)
Вот и гадай село Красное с 3 селами и 43 деревнями лично Сергея Григорьевича или как в его тусовке с кликухой Фирс……И в Зяблицком погосте у него не мало -почти 6 тысяч крестьян…

Комментарии

]]> Волков Сергей Tue, 24 Sep 2024 14:02:25 +0300 В древне(или старо-?)русской литературе имеется… http://sega1949.nnov.org/vachskiy-kray-nizhegorodchin/vachskiy-rayon-v-proschlom/v_drevne_ili_staro-__russkoy_literature_imeetsya___.html
В Козмодемьянске они пробыли несколько дней, после чего бес вновь повел Савву с собой, и за одну ночь они очутились на Оке в селе Павлов Перевоз. Прибыли они туда в четверг, а по четвергам там устраивался большой торг. Они стали ходить среди торгующих, и тут Савва увидел старого нищего в неприглядном рубище. Нищий в упор смотрел на Савву и плакал. Савва отошел немного от беса и приблизился к тому старцу, намереваясь узнать причину его слез.
- Отчего ты, отец, так неутешно плачешь?
- Плачу я, дитя, о твоей погибшей душе, - ответил нищий. - Ты и не знаешь, что погубил ее и сам отдал себя дьяволу! Знаешь ли ты, с кем ходишь и кого братом называешь? То не человек, а дьявол, и ведет он тебя в пропасть адскую!
Когда он так сказал, Савва обернулся на "брата" и увидел, что тот стоит поодаль, грозит ему и зубами скрежещет. Савва побыстрее оставил старца и вернулся к бесу.
Есть несколько объяснений того, почему герои повести оказались вдруг не в Москве, не в Новгороде Великом или Ростове Великом и т.д., т.е. в местах известных и знаменитых, а в довольно захудалом всё же селе Павлов Перевоз, одно из них основывается на бурно цветущей в этих местах хлыстовской ереси; возможно, этой темы и придётся впоследствии коснуться. Однако, в данный момент важно следующее: большой торг в названном селе проводился на местном базаре у берега Оки, прямо над которым на холме должен бы возвышаться Павловский острог.

Комментарии

]]> Волков Сергей Fri, 22 Dec 2023 01:07:54 +0300 http://img.nnov… http://sega1949.nnov.org/vachskiy-kray-nizhegorodchin/vachskiy-rayon-v-proschlom/http___img_nnov____5.html




Комментарии

]]> Волков Сергей Sat, 18 Nov 2023 07:23:25 +0300 http://img.nnov… http://sega1949.nnov.org/vachskiy-kray-nizhegorodchin/vachskiy-rayon-v-proschlom/http___img_nnov____4.html

Комментарии

]]> Волков Сергей Mon, 05 Dec 2022 21:05:00 +0300 Черниговские князья в Повесте временных лет http://sega1949.nnov.org/vachskiy-kray-nizhegorodchin/vachskiy-rayon-v-proschlom/chernigovskie_knyazya_v__poveste_vremennyh_let.html
обещал пойти к брату своему Давыду в Смоленск, и прийти с братом своим в Киев, и договор заключить, но не хотел того Олег сделать, а, придя в Смоленск и взяв воинов, пошел к Мурому, а в Муроме был тогда Изяслав Владимирович. Пришла же весть к Изяславу, что Олег идет к Мурому, и послал Изяслав за воинами в Суздаль, и в Ростов, и за белозерцами, и собрал воинов много. И послал Олег послов своих к Изяславу, говоря: «Иди в волость отца своего к Ростову, а это волость отца моего. Хочу же я, сев здесь, договор заключить с отцом твоим. То ведь он меня выгнал из города отца моего. А ты ли мне здесь моего же хлеба не хочешь дать?». И не послушал Изяслав слов тех, надеясь на множество воинов своих. Олег же надеялся на правду свою, ибо прав был в этом, и пошел к городу с воинами. Изяслав же исполнился перед городом в поле. Олег же пошел на него полком, и сошлись обе стороны, и была сеча лютая. И убили Изяслава, сына Владимирова, внука Всеволодова, месяца сентября в 6-й день, прочие же воины его побежали, одни через лес, другие в город. Олег же вошел в город, и приняли его горожане. Изяслава же, взяв, положили в монастыре святого Спаса, и оттуда перенесли его в Новгород, и положили его в церкви святой Софии, на левой стороне. Олег же по взятии города перехватал ростовцев, и белозерцев, и суздальцев, и заковал их, и устремился на Суздаль. И когда пришел в Суздаль, сдались ему суздальцы. Олег же, замирив город, одних похватал, а других изгнал и имущество у них отнял. Пошел к Ростову, и ростовцы сдались ему. И захватил всю землю Муромскую и Ростовскую, и посажал посадников по городам, и дань начал собирать. И послал к нему Мстислав посла своего из Новгорода, говоря: «Иди из Суздаля в Муром, а в чужой волости не сиди. И я с дружиною своей пошлю просить к отцу моему и помирю тебя с отцом моим. Хоть и брата моего убил ты, — неудивительно то: в бою ведь и цари и мужи погибают». Олег же не пожелал его послушать, но замышлял еще и Новгород захватить. И послал Олег Ярослава, брата своего, в сторо́жу, а сам стал на поле у Ростова. Мстислав же посоветовался с новгородцами, и послали Добрыню Рагуиловича вперед себя в сторо́жу; Добрыня же прежде всего перехватал сборщиков дани. Узнал же Ярослав, стоя на Медведице в сторо́же, что сборщики схвачены, и побежал в ту же ночь, и прибежал к Олегу, и поведал ему, что идет Мстислав, а сторо́жи схвачены, и пошел к Ростову. Мстислав же пришел на Волгу, и поведали ему, что Олег повернул назад к Ростову, и пошел за ним Мстислав. Олег же пришел к Суздалю и, услышав, что идет за ним Мстислав, повелел зажечь Суздаль город, только остался двор монастырский Печерского монастыря и церковь тамошняя святого Дмитрия, которую дал монастырю Ефрем вместе с селами. Олег же побежал к Мурому, а Мстислав пришел в Суздаль и, сев там, стал посылать к Олегу, прося мира; «Я младше тебя, посылай к отцу моему, а дружину, которую захватил, вороти; а я тебе буду во всем послушен». Олег же послал к нему, притворно прося мира; Мстислав же поверил обману и распустил дружину по селам. И настала Федорова неделя поста, и пришла Федорова суббота, и когда Мстислав сидел за обедом, пришла ему весть, что Олег на Клязьме, подошел, не сказавшись, близко. Мстислав, доверившись ему, не расставил сторожей, — но Бог знает, как избавлять благочестивых своих от обмана! Олег же расположился на Клязьме, думая, что, испугавшись его, Мстислав побежит. К Мстиславу же собралась дружина в тот день и в другой, новгородцы, и ростовцы, и белозерцы. Мстислав же стал перед городом, исполнив дружину, и не двинулся ни Олег на Мстислава, ни Мстислав на Олега, и стояли друг против друга 4 дня. И пришла к Мстиславу весть, что «послал тебе отец брата Вячеслава с половцами». И пришел Вячеслав в четверг после Федорова воскресенья, в пост. А в пятницу пришел Олег, исполнившись, к городу, и Мстислав пошел против него с новгородцами и ростовцами. И дал Мстислав стяг Владимиров половчанину, именем Кунуй, и дал ему пехотинцев, и поставил его на правом крыле. И Кунуй, заведя пехотинцев, развернул стяг Владимиров, и увидал Олег стяг Владимиров, и испугался, и ужас напал на него и на воинов его. И пошли в бой обе стороны, и пошел Олег против Мстислава, а Ярослав пошел против Вячеслава. Мстислав же перешел через пожарище с новгородцами, и сошли с коней новгородцы, и соступились на реке Колокше, и была сеча крепкая, и стал одолевать Мстислав. И увидел Олег, что двинулся стяг Владимиров, и стал заходить в тыл ему, и, убоявшись, бежал Олег, и одолел Мстислав. Олег же прибежал в Муром и затворил Ярослава в Муроме, а сам пошел в Рязань. Мстислав же пришел к Мурому, и сотворил мир с муромцами, и взял своих людей, ростовцев и суздальцев, и пошел к Рязани за Олегом. Олег же выбежал из Рязани, а Мстислав, придя, заключил мир с рязанцами и взял людей своих, которых заточил Олег. И послал к Олегу, говоря: «Не убегай никуда, но пошли к братии своей с мольбою не лишать тебя Русской земли. И я пошлю к отцу просить за тебя». И обещал Олег сделать так. Мстислав же, возвратившись в Суздаль, пошел оттуда в Новгород, в свой город, по молитвам преподобного епископа Никиты. Это было на исходе 6604 года, индикта 4-го наполовину.
1097
В год 6605. Пришли Святополк, и Владимир, и Давыд Игоревич, и Василько Ростиславич, и Давыд Святославич, и брат его Олег, и собрались на совет в Любече для установления мира, и говорили друг другу: «Зачем губим Русскую землю, сами между собой устраивая распри? А половцы землю нашу несут розно и рады, что между нами идут войны. Да отныне объединимся единым сердцем и будем блюсти Русскую землю, и пусть каждый владеет отчиной своей: Святополк — Киевом, Изяславовой отчиной, Владимир — Всеволодовой, Давыд и Олег и Ярослав — Святославовой, и те, кому Всеволод роздал города: Давыду — Владимир, Ростиславичам же: Володарю — Перемышль, Васильку — Теребовль». И на том целовали крест: «Если отныне кто на кого пойдет, против того будем мы все и крест честной». Сказали все: «Да будет против того крест честной и вся земля Русская». И, попрощавшись, пошли восвояси.
И пришли Святополк с Давыдом в Киев, и рады были люди все, но только дьявол огорчен был их любовью. И влез сатана в сердце некоторым мужам, и стали они наговаривать Давыду Игоревичу, что «Владимир соединился с Васильком на Святополка и на тебя». Давыд же, поверив лживым словам, начал наговаривать ему на Василька: «Кто убил брата твоего Ярополка, а теперь злоумышляет против меня и тебя и соединился с Владимиром? Позаботься же о своей голове». Святополк же сильно смутился и сказал: «Правда это или ложь, не знаю». И сказал Святополк Давыду: «Коли правду говоришь, Бог тебе свидетель; если же от зависти говоришь, Бог тебе судья». Святополк же пожалел брата своего и про себя стал думать, а ну как правда все это? И поверил Давыду, и обманул Давыд Святополка, и начали они думать о Васильке, а Василько этого не знал, и Владимир тоже. И стал Давыд говорить: «Если не схватим Василька, то ни тебе не княжить в Киеве, ни мне во Владимире». И послушался его Святополк. И пришел Василько 4 ноября, и перевезся на Выдобечь, и пошел поклониться к святому Михаилу в монастырь, и ужинал тут, а обоз свой поставил на Рудице; когда же наступил вечер, вернулся в обоз свой. И на другое же утро прислал к нему Святополк, говоря: «Не ходи от имени моих». Василько же отказался, сказав: «Не могу медлить, как бы не случилось дома войны». И прислал к нему Давыд: «Не уходи, брат, не ослушайся брата старшего». И не захотел Василько послушаться. И сказал Давыд Святополку: «Видишь ли — не помнит о тебе, ходя под твоей рукой. Когда же уйдет в свою волость, сам увидишь, что займет все твои города — Туров, Пинск и другие города твои. Тогда помянешь меня. Но призови его теперь, схвати и отдай мне». И послушался его Святополк, и послал за Васильком, говоря: «Если не хочешь остаться до именин моих, то приди сейчас, поприветствуешь меня и посидим все с Давыдом». Василько же обещал прийти, не зная об обмане, который замыслил на него Давыд. Василько же, сев на коня, поехал, и встретил его отрок его, и сказал ему: «Не езди, княже, хотят тебя схватить». И не послушал его, подумав: «Как им меня схватить? Только что целовали крест, говоря: если кто на кого пойдет, то на того будет крест и все мы». И, подумав так, перекрестился и сказал: «Воля Господня да будет». И приехал с малою дружиной на княжеский двор, и вышел к нему Святополк, и пошли в избу, и пришел Давыд, и сели. И стал говорить Святополк: «Останься на праздник». И сказал Василько: «Не могу остаться, брат: я уже и обозу велел идти вперед». Давыд же сидел как немой. И сказал Святополк: «Позавтракай хоть, брат». И обещал Василько позавтракать. И сказал Святополк: «Посидите вы здесь, а я пойду распоряжусь». И вышел вон, а Давыд с Васильком сидели. И стал Василько говорить с Давыдом, и не было у Давыда ни голоса, ни слуха, ибо был объят ужасом и обман имел в сердце. И, посидев немного, спросил Давыд: «Где брат?». Они же сказали ему: «Стоит на сенях». И, встав, сказал Давыд: «Я пойду за ним, а ты, брат, посиди». И, встав, вышел вон. И как скоро вышел Давыд, заперли Василька, — 5 ноября, — и оковали его двойными оковами, и приставили к нему стражу на ночь. На другое же утро Святополк созвал бояр и киевлян и поведал им, что сказал ему Давыд, что «брата твоего убил, а против тебя соединился с Владимиром и хочет тебя убить и города твои захватить». И сказали бояре и люди: «Тебе, князь, следует заботиться о голове своей; если правду сказал Давыд, пусть понесет Василько наказание; если же неправду сказал Давыд, то пусть сам примет месть от Бога и отвечает перед Богом». И узнали игумены и стали просить за Василька Святополка; и отвечал им Святополк: «Это все Давыд». Узнав же об этом, Давыд начал подговаривать на ослепление: «Если не сделаешь этого, а отпустишь его, то ни тебе ни княжить, ни мне». Святополк хотел отпустить его, но Давыд не хотел, остерегаясь его. И в ту же ночь повезли Василька в Белгород — небольшой город около Киева, верстах в десяти; и привезли его в телеге закованным, высадили из телеги и повели в избу малую. И, сидя там, увидел Василько торчина, точившего нож, и понял, что хотят его ослепить, и возопил к Богу с плачем великим и со стенаньями. И вот вошли посланные Святополком и Давыдом Сновид Изечевич, конюх Святополков, и Дмитр, конюх Давыдов, и начали расстилать ковер, и, разостлав, схватили Василька, и хотели его повалить; и боролись с ним крепко, и не смогли его повалить. И вот влезли другие, и повалили его, и связали его, и, сняв доску с печи, положили на грудь ему. И сели по сторонам доски Сновид Изечевич и Дмитр, и не могли удержать его. И подошли двое других, и сняли другую доску с печи, и сели, и придавили так сильно, что грудь затрещала. И приступил торчин, по имени Берендий, овчарь Святополков, держа нож, и хотел ударить ему в глаз, и, промахнувшись глаза, перерезал ему лицо, и видна рана та у Василька поныне. И затем ударил его в глаз, и исторг глаз, и потом — в другой глаз, и вынул другой глаз. И был он в то время, как мертвый. И, взяв его на ковре, взвалили его на телегу, как мертвого, повезли во Владимир. И, когда везли его, остановились с ним, перейдя Звижденский мост, на торговище, и стащили с него сорочку, всю окровавленную, и дали попадье постирать. Попадья же, постирав, надела на него, когда те обедали; и стала оплакивать его попадья, как мертвого. И услышал плач, и сказал: «Где я?». И ответили ему: «В Звиждене городе». И попросил воды, они же дали ему, и испил воды, и вернулась к нему душа его, и опомнился, и пощупал сорочку, и сказал: «Зачем сняли ее с меня? Лучше бы в той сорочке кровавой смерть принял и предстал бы в ней перед Богом». Те же, пообедав, поехали с ним быстро на телеге по неровному пути, ибо был тогда месяц «неровный» — грудень, то есть ноябрь. И прибыли с ним во Владимир на шестой день. Прибыл же и Давыд с ним, точно некий улов уловив. И посадили его во дворе Вакееве, и приставили стеречь его тридцать человек и двух отроков княжих, Улана и Колчка.
Владимир же, услышав, что схвачен был Василько и ослеплен, ужаснулся, заплакал и сказал: «Не бывало еще в Русской земле ни при дедах наших, ни при отцах наших такого зла». И тут тотчас послал к Давыду и Олегу Святославичам, говоря: «Идите в Городец, да поправим зло, случившееся в Русской земле и среди нас, братьев, ибо нож в нас ввержен. И если этого не поправим, то еще большее зло встанет среди нас, и начнет брат брата закалывать, и погибнет земля Русская, и враги наши половцы, придя, возьмут землю Русскую». Услышав это, Давыд и Олег сильно опечалились и плакали, говоря, что «этого не бывало еще в роде нашем». И тотчас, собрав воинов, пришли к Владимиру. Владимир же с воинами стоял тогда в бору. Владимир же, и Давыд, и Олег послали мужей своих к Святополку, говоря: «Зачем ты зло это учинил в Русской земле и вверг нож в нас? Зачем ослепил брата своего? Если бы было у тебя какое обвинение против него, то обличил бы его перед нами, а, доказав его вину, тогда и поступил бы с ним так. А теперь объяви вину его, за которую ты сотворил с ним такое». И сказал Святополк: «Поведал мне Давыд Игоревич: „Василько брата твоего убил, Ярополка, и тебя хочет убить и захватить волость твою, Туров, и Пинск, и Берестье, и Погорину, а целовал крест с Владимиром, что сесть Владимиру в Киеве, а Васильку во Владимире“. А мне поневоле нужно свою голову беречь. И не я его ослепил, но Давыд; он и привез его к себе». И сказали мужи Владимировы, и Давыдовы, и Олеговы: «Не отговаривайся, будто Давыд ослепил его. Не в Давыдовом городе схвачен и ослеплен, но в твоем городе взят и ослеплен». И сказав это, разошлись. На следующее утро собрались они перейти через Днепр на Святополка, Святополк же хотел бежать из Киева, и не дали ему киевляне бежать, но послали вдову Всеволодову и митрополита Николу к Владимиру, говоря: «Молим, княже, тебя и братьев твоих, не погубите Русской земли. Ибо если начнете войну между собою, поганые станут радоваться и возьмут землю нашу, которую собрали отцы ваши и деды ваши трудом великим и храбростью, борясь за Русскую землю и другие земли приискивая, а вы хотите погубить землю Русскую». Всеволодова же вдова и митрополит пришли к Владимиру, и молили его, и поведали мольбу киевлян — заключить мир и блюсти землю Русскую и биться с погаными. Услышав это, Владимир расплакался и сказал: «Воистину отцы наши и деды наши соблюли землю Русскую, а мы хотим погубить». И уступил Владимир мольбе княгини, которую почитал как мать, памяти ради отца своего, ибо сильно любил он отца своего и при жизни и по смерти не ослушивался его ни в чем; потому и слушал он ее как мать свою и митрополита также чтил за сан святительский, не ослушался мольбы его.
Владимир был полон любви: любовь имел он и к митрополитам, и к епископам, и к игуменам, особенно же любил монашеский чин и монахинь любил, приходивших к нему кормил и поил, как мать детей своих. Когда видел кого шумным или в каком постыдном положении, не осуждал того, но ко всем относился с любовью и всех утешал. Но вернемся к своему повествованию.
Княгиня же, побывав у Владимира, вернулась в Киев и поведала все сказанное Святополку и киевлянам, что мир будет. И начали слать друг к другу мужей и помирились на том, что сказали Святополку: «Это козни Давыда, так ты иди, Святополк, на Давыда и либо схвати, либо прогони его». Святополк же согласился на это, и целовали крест друг другу, заключив мир.
Когда же Василько был во Владимире, в прежде названном месте, и приближался Великий пост, и я был тогда во Владимире, однажды ночью прислал за мной князь Давыд. И пришел к нему; и сидела около него дружина его, и, посадив меня, сказал мне: «Вот молвил Василько сегодня ночью Улану и Колче, сказал так: „Слышу, что идут Владимир и Святополк на Давыда; если бы Давыд меня послушал, то я бы послал мужей своих к Владимиру с просьбой воротиться, ибо я знаю, что сказать ему, — и он не пойдет дальше“. И вот, Василий, посылаю тебя, иди к Васильку, тезке твоему, с этими отроками и молви ему так: „Если хочешь послать мужей своих и если Владимир воротится, дам тебе любой город, который тебе люб, — либо Всеволожь, либо Шеполь, либо Перемышль“». Я же пошел к Васильку и поведал ему все речи Давыда. Он же сказал: «Того я не говорил, но надеюсь на Бога. Пошлю к Владимиру, чтобы не проливали ради меня крови. Но то мне дивно, что дает мне город свой, но мой Теребовль — мое владение и ныне и в будущем», что и сбылось, ибо вскоре он получил владение свое. Мне же сказал: «Иди к Давыду и скажи ему: „Пришли мне Кульмея, да пошлю его к Владимиру“». И не послушал его Давыд, и послал меня опять сказать ему: «Нет тут Кульмея». И сказал мне Василько: «Посиди немного». И повелел слуге своему идти вон, и сел со мною, и стал мне говорить: «Вот слышу, что хочет меня выдать полякам Давыд; мало он насытился моей кровью, — хочет еще больше насытиться, отдав меня им. Ибо я много зла сделал полякам и еще хотел сделать и мстить за Русскую землю. И если он меня выдаст полякам, не боюсь я смерти, но скажу тебе по правде, что Бог на меня послал это за мою гордость: пришла ко мне весть, что идут ко мне берендеи, и печенеги, и торки, и сказал я себе: если у меня будут берендеи, и печенеги, и торки, то скажу брату своему Володарю и Давыду: дайте мне дружину свою младшую, а сами пейте и веселитесь. И подумал: на землю Польскую пойду зимою и летом, и завладею землею Польскою, и отомщу за Русскую землю. И потом хотел захватить болгар дунайских, и посадить их у себя. И затем хотел отпроситься у Святополка и у Владимира идти на половцев — да либо славу себе добуду, либо голову свою сложу за Русскую землю. Других помыслов в сердце моем не было ни на Святополка, ни на Давыда. И вот, клянусь Богом и его пришествием, что не замышлял я зла братии своей ни в чем. Но за мое высокомерие низложил меня Бог и смирил».
Потом же, с приходом Пасхи, пошел Давыд, собираясь захватить Василькову волость; и встретил его Володарь, брат Васильков, у Божеска. И не посмел Давыд пойти против Василькова брата Володаря, и затворился в Божеске, и Володарь осадил его в городе. И стал Володарь говорить: «Почему, сотворив зло, не каешься в нем? Вспомни же, сколько зла натворил». Давыд же стал обвинять Святополка, говоря: «Разве я это сделал, разве в моем это было городе? Я сам боялся, чтобы и меня не схватили и не поступили со мной так же. Поневоле пришлось мне пристать к заговору и подчиниться». И сказал Володарь: «Бог свидетель тому, а нынче отпусти брата моего, и сотворю с тобою мир». И, обрадовавшись, послал Давыд за Васильком, и, приведя его, выдал Володарю, и был заключен мир, и разошлись. И сел Василько в Теребовле, а Давыд пришел во Владимир. И когда настала весна, пришли Володарь и Василько на Давыда и подошли ко Всеволожю, а Давыд затворился во Владимире. Стали они около Всеволожя, и взяли город приступом, и запалили его огнем, и побежали люди от огня. И повелел Василько иссечь их всех, и сотворил мщение над людьми неповинными, и пролил кровь невинную. Затем же пришли к Владимиру, и затворился Давыд во Владимире, а те обступили город. И послали к владимирцам, говоря: «Мы не пришли на город ваш, ни на вас, но на врагов своих, на Туряка, и на Лазаря, и на Василя, ибо они подговорили Давыда, и их послушал Давыд и сотворил это злодейство. А если хотите за них биться, то мы готовы, либо выдайте врагов наших». Горожане же, услышав это, созвали вече, и сказали Давыду люди: «Выдай мужей этих, не будем биться из-за них, а за тебя биться можем. Иначе отворим ворота города, а ты сам позаботься о себе». И поневоле пришлось выдать их. И сказал Давыд: «Нет их здесь»; ибо он послал их в Луцк. Когда же они отправились в Луцк, Туряк бежал в Киев, а Лазарь и Василь воротились в Турийск. И услышали люди, что те в Турийске, кликнули люди на Давыда и сказали: «Выдай, кого от тебя хотят! Иначе сдадимся». Давыд же, послав, привел Василя и Лазаря и выдал их. И заключили мир в воскресенье. А на другое утро, на рассвете, повесили Василя и Лазаря, и расстреляли их стрелами Васильковичи, и пошли от города. Это второе отмщение сотворил он, которого не следовало сотворить, чтобы Бог был только мстителем, и надо было возложить на Бога отмщение свое, как сказал пророк: «И воздам месть врагам и ненавидящим меня воздам, ибо за кровь сынов своих мстит Бог и воздает отмщение врагам и ненавидящим его». Когда же те ушли из города, сняли тела их и погребли.
Святополк же, обещав прогнать Давыда, пошел к Берестью к полякам. Услышав об этом, Давыд пошел в Польшу к Владиславу, ища помощи. Поляки же обещали ему помогать и взяли у него золота 50 гривен, сказав ему: «Пойди с нами к Берестью, ибо зовет нас Святополк на совет, и там помирим тебя со Святополком». И, послушав их, Давыд пошел к Берестью с Владиславом. И стал Святополк в городе, а поляки на Буге, и стал переговариваться Святополк с поляками, и дал дары великие за Давыда. И сказал Владислав Давыду: «Не послушает меня Святополк, иди назад». И пошел Давыд во Владимир, и Святополк, посоветовавшись с поляками, пошел к Пинску, послав за воинами. И пришел в Дорогобуж, и дождался там своих воинов, и пошел на Давыда к городу, и Давыд затворился в городе, надеясь на помощь от поляков, ибо сказали ему, что «если придут на тебя русские князья, то мы тебе будем помощниками»; и солгали ему, взяв золото и у Давыда и у Святополка. Святополк же осадил город, и стоял Святополк около города 7 недель; и стал Давыд проситься: «Пусти меня из города». Святополк же обещал ему, и целовали они крест друг другу, и вышел Давыд из города, и пришел в Червен; а Святополк вошел во Владимир в великую субботу, а Давыд бежал в Польшу.
Святополк же, прогнав Давыда, стал умышлять на Володаря и Василька, говоря, что «это волость отца моего и брата»; и пошел на них. Услышав это, Володарь и Василько пошли против него, взяв крест, который он целовал им на том, что «на Давыда пришел я, а с вами хочу иметь мир и любовь». И преступил Святополк крест, надеясь на множество своих воинов. И встретились в поле на Рожни, исполнились обе стороны, и Василько поднял крест, сказав: «Его ты целовал, вот сперва отнял ты зрение у глаз моих, а теперь хочешь взять душу мою. Да будет между нами крест этот!». И двинулись друг на друга в бой, и сошлись полки, и многие люди благоверные видели крест, высоко поднятый над Васильковыми воинами. Во время великого сражения, когда многие падали из обоих войск, Святополк, увидев, какой идет лютый бой, побежал и прибежал во Владимир. Володарь же и Василько, победив, остались стоять тут же, говоря: «Надлежит нам на своем рубеже стать», и не пошли никуда. Святополк же прибежал во Владимир, и с ним два его сына, и Ярополчича два, и Святоша, сын Давыда Святославича, и прочая дружина. Святополк же посадил во Владимире сына своего Мстислава, который был у него от наложницы, а Ярослава послал в Венгрию, приглашая венгров на Володаря, а сам пошел к Киеву. Ярослав же, сын Святополка, пришел с венграми, и король Коломан, и два епископа, и стали около Перемышля по Вагру, а Володарь затворился в городе. Ибо Давыд в то время вернулся из Польши и посадил жену свою у Володаря, а сам пошел в Половецкую землю. И встретил его Боняк, и воротился Давыд, и пошли на венгров. Когда же они шли, остановились на ночлег; и когда наступила полночь, встал Боняк, отъехал от воинов и стал выть по-волчьи, и волк ответил воем на вой его, и завыло множество волков. Боняк же, вернувшись, поведал Давыду, что «победа у нас будет над венграми завтра». И наутро Боняк исполнил воинов своих, и было у Давыда воинов 100, а у самого 300; и разделил их на 3 полка и пошел на венгров. И пустил Алтунопу нападать с 50 людьми, а Давыда поставил под стягом, а своих воинов разделил на две части, по 50 человек на каждой стороне. Венгры же построились в несколько рядов, ибо было их 100 тысяч. Алтунопа же, подскакав к первому ряду и пустив стрелы, бежал от венгров, венгры же погнались за ним. На бегу они промчались мимо Боняка, и Боняк погнался за ними, рубя их с тыла, а Алтунопа возвратился обратно, и не пропустили венгров назад и так, во множестве избивая их, сбили их в мяч. Боняк же разделил своих на три полка, и сбили венгров в мяч, как сокол сбивает галок. И побежали венгры, и многие утонули в Вагре, а другие в Сане. И бежали они вдоль Сана на гору, и спихивали друг друга, и гнались за ними два дня, рубя их. Тут же убили и епископа их Купана и из бояр многих, говорили ведь, что погибло их 40 тысяч.
Ярослав же бежал в Польшу и пришел в Берестье, а Давыд, захватив Сутейск и Червен, пришел внезапно и захватил владимирцев, а Мстислав затворился в городе с засадою из берестьян, пинчан, выгошевцев. И стал Давыд, обступив город, и делал частые приступы. Однажды подступили к городу под башни, те же бились с городских стен, и была стрельба между ними, и летели стрелы, как дождь. Мстислав же, собираясь выстрелить, внезапно был ранен под пазуху стрелой, стоя на забралах стены, в скважину между досок, и свели его вниз, и в ту же ночь умер. И скрывали это три дня, а на четвертый день поведали на вече. И сказали люди: «Вот, князь убит; и если сдадимся, Святополк погубит нас всех». И послали к Святополку, говоря: «Вот, сын твой убит, а мы изнемогаем от голода. Если не придешь, люди хотят сдаться, не могут стерпеть голода». Святополк же послал Путяту, воеводу своего. Путята же с воинами пришел в Луцк к Святоше, сыну Давыдову, и там были мужи Давыдовы у Святоши, ибо поклялся Святоша Давыду: «Если пойдет на тебя Святополк, то поведаю тебе». И не сотворил того Святоша, но похватал мужей Давыдовых, а сам пошел на Давыда. И пришли Святоша и Путята, августа в 5-й день, в полдень, когда Давыдовы воины окружали город, а Давыд спал; и напали на них, и начали рубить. И горожане выскочили из города и тоже стали рубить воинов Давыдовых, и побежали Давыд и Мстислав, племянник его. Святоша же и Путята взяли город и посадили посадника Святополкова Василя. И пришел Святоша в Луцк, а Путята в Киев. Давыд побежал в Половецкую землю, и встретил его Боняк. И пошли Давыд и Боняк на Святошу к Луцку, и осадили Святошу в городе, и сотворили мир. И вышел Святоша из города, и пришел к отцу своему в Чернигов. А Давыд захватил Луцк и оттуда пришел во Владимир, посадник же Василь выбежал, а Давыд захватил Владимир и сел в нем. А на второй год Святополк, Владимир, Давыд и Олег приманили Давыда Игоревича и не дали ему Владимира, но дали ему Дорогобуж, где он и умер. А Святополк перехватил себе Владимир и посадил в нем сына своего Ярослава.
1098
В год 6606. Пришли Владимир, и Давыд, и Олег на Святополка, и стали у Городца, и сотворили мир, как я сказал уже под предыдущим годом.
1099
В год 6607. Вышел Святополк на Давыда к Владимиру и прогнал Давыда в Польшу. В этот же год побиты были венгры у Перемышля. В тот же год убит Мстислав, сын Святополков, во Владимире, месяца июня в 12-й день.
1100
В год 6608. Вышел Мстислав от Давыда на море, месяца июня в 10-й день. В тот же год братья сотворили мир между собою, Святополк, Владимир, Давыд, Олег в Уветичах, месяца августа в 10-й день. Того же месяца в 30-й день в том же месте собрались на совет все братья — Святополк, Владимир, Давыд, Олег, — и пришел к ним Игоревич Давыд, и сказал им: «Зачем призвали меня? Вот я. У кого на меня обида?». И ответил ему Владимир: «Ты сам прислал к нам: „Хочу, братья, прийти к вам и пожаловаться на свои обиды“. Вот ты и пришел и сидишь с братьями своими на одном ковре — почему же не жалуешься? На кого из нас у тебя жалоба?». И не отвечал Давыд ничего. И стали братья на конях; и стал Святополк со своей дружиной, а Давыд и Олег каждый со своею отдельно. А Давыд Игоревич сидел в стороне, и не подпустили они его к себе, но особо совещались о Давыде. И, порешив, послали к Давыду мужей своих, Святополк Путяту, Владимир Орогостя и Ратибора, Давыд и Олег Торчина. Посланные же пришли к Давыду и сказали ему: «Так говорят тебе братья: „Не хотим тебе дать стола Владимирского, ибо вверг ты нож в нас, чего не бывало еще в Русской земле. И мы тебя не схватим и никакого зла тебе не сделаем, но вот что даем тебе — отправляйся и садись в Божском остроге, а Дубен и Чарторыйск дает тебе Святополк, а Владимир дает тебе 200 гривен, и Давыд с Олегом 200 гривен“». И тогда послали послов своих к Володарю и Васильку: «Возьми брата своего Василька к себе, и будет вам одна волость, Перемышль. И если то вам любо, то сидите там оба, если же нет, то отпусти Василька сюда, мы его прокормим здесь. А холопов наших выдайте и смердов». И не послушались этого ни Володарь, ни Василько. А Давыд сел в Божске, и затем дал Святополк Давыду Дорогобуж, где он и умер, а город Владимир отдал сыну своему Ярославу.
1101
В год 6609. Преставился Всеслав, полоцкий князь, месяца апреля в 14-й день, в 9 часов дня, в среду. В тот же год поднял войну Ярослав Ярополчич в Берестье, и пошел на него Святополк, и застал его в городе, и схватил его, и заковал, и привел его в Киев. И просили за него митрополит и игумены, и умолили Святополка, и взяли с него клятву у гроба святых Бориса и Глеба, и сняли с него оковы, и пустили его. В том же году собрались на Золотче все братья: Святополк, Владимир, и Давыд, и Олег, Ярослав, брат их. И прислали половцы послов от всех князей ко всем братьям, прося мира. И сказали им русские князья: «Если хотите мира, соберемся у Сакова». И послали за половцами, и собрались на совет у Сакова, и сотворили мир с половцами, и обменялись заложниками, месяца сентября в 15-й день, и разошлись в разные стороны.
1102
В год 6610. Выбежал Ярослав Ярополчич из Киева, месяца октября в 1-й день. Того же месяца на исходе обманул Ярослав Святополчич Ярослава Ярополчича, схватил его на Нуре и привел его к отцу Святополку, и оковали его. В том же году, месяца декабря в 20-й день, пришел Мстислав, сын Владимира, с новгородцами, ибо Святополк с Владимиром имел договор, что Новгороду быть за Святополком и посадить там сына своего, а Владимиру посадить сына своего во Владимире. И пришел Мстислав в Киев, и сели совещаться в избе, и сказали мужи Владимировы: «Вот прислал Владимир сына своего, а вот сидят новгородцы, пусть возьмут сына твоего и идут в Новгород, а Мстислав пусть идет во Владимир». И сказали новгородцы Святополку: «Вот мы, княже, присланы к тебе, и сказали нам так: „Не хотим ни Святополка, ни сына его. Если же две головы имеет сын твой, то пошли его; а этого дал нам Всеволод, сами вскормили себе князя, а ты ушел от нас“». И Святополк много спорил с ними, но они не захотели и, взяв Мстислава, пришли в Новгород. В тот же год было знаменье в небе, месяца января в 29-й день, и было три дня, стояло точно зарево пожара с востока, и юга, и запада, и севера, и был такой свет всю ночь, как от полной светящейся луны. В тот же год было знаменье в луне, месяца февраля в 5-й день. Того же месяца в 7-й день было знаменье в солнце: огородилось солнце тремя дугами, и были другие дуги, хребтами одна к другой. И, видя эти знамения, благоверные люди с воздыханием молились Богу и со слезами, чтобы Бог обратил эти знамения к добру: знамения ведь бывают одни к злу, другие же к добру. На следующий год вложил Бог мысль добрую русским князьям: задумали дерзнуть на половцев, пойти в землю их, что и сделали, как скажем после, под следующим годом. В этот же год преставился Ярослав Ярополчич, месяца августа в 11-й день. В тот же год повели дочь Святополка Сбыславу в Польшу за Болеслава, месяца ноября в 16-й день.
1103
В год 6611. Вложил Бог в сердце князьям русским, Святополку и Владимиру, и собрались на совет в Долобске. И сел Святополк с дружиною своею, а Владимир со своею в одном шатре. И стала совещаться дружина Святополкова и говорить, что «не годится ныне, весной, идти, погубим смердов и пашню их». И сказал Владимир: «Дивно мне, дружина, что лошадей жалеете, которыми пашут; а почему не подумаете о том, что вот начнет пахать смерд и, приехав, половчанин застрелит его стрелою, а лошадь его заберет, а в село его приехав, возьмет жену его, и детей его, и все его имущество? Лошади вам жаль, а самого не жаль ли?». И ничего не смогла ответить дружина Святополка. И сказал Святополк: «Вот я готов уже». И встал Святополк, и сказал ему Владимир: «Это ты, брат, великое добро сотворишь земле Русской». И послали к Олегу и Давыду, говоря: «Пойдите на половцев, да будем либо живы, либо мертвы». И послушал Давыд, а Олег не захотел того, сказав причину: «Нездоров». Владимир же, попрощавшись с братом своим, пошел в Переяславль, а Святополк за ним, и Давыд Святославич, и Давыд Всеславич, и Мстислав, Игорев внук, Вячеслав Ярополчич, Ярополк Владимирович. И пошли на конях и в ладьях, и пришли пониже порогов, и стали в порогах у острова Хортицы. И сели на коней, а пехотинцы, выйдя из ладей, шли полем 4 дня и пришли на Сутень. Половцы же, услышав, что идет русь, собрались в бесчисленном множестве и стали совещаться. И сказал Урусоба: «Попросим мира у руси, так как крепко они будут биться с нами, ибо много зла сотворили мы Русской земле». И сказали Урусобе молодые: «Ты боишься руси, но мы не боимся. Перебив этих, пойдем в землю их и завладеем городами их, и кто избавит их от нас?». Русские же князья и воины все молились Богу и обеты давали Богу и матери его, кто кутьею, кто милостынею убогим, другие же пожертвованиями в монастыри. И когда они так молились, пришли половцы и послали перед собою в сторо́жах Алтунопу, который славился у них мужеством. Так же и русские князья послали сторо́жей своих. И подстерегли русские сторо́жа Алтунопу, и, обступив его, убили Алтунопу и тех, кто был с ним, и ни один не спасся, но всех перебили. И пошли полки, как лес, и не окинуть их было взором, и русь пошла против них. И великий Бог вложил ужас великий в половцев, и страх напал на них и трепет перед лицом русских воинов, и оцепенели сами, и у коней их не было быстроты в ногах. Наши же с весельем на конях и пешие пошли к ним. Половцы же, увидев, как устремились на них русские, не дойдя, побежали перед русскими полками. Наши же погнались, рубя их. В день 4-го апреля свершил Бог великое спасение, а на врагов наших дал нам победу великую. И убили тут в бою 20 князей: Урусобу, Кчия, Арсланапу, Китанопу, Кумана, Асупа, Куртка, Ченегрепу, Сурьбаря и прочих князей их, а Белдюзя захватили. После того сели братья совещаться, победив врагов своих, и привели Белдюзя к Святополку, и стал Белдюзь предлагать за себя золото, и серебро, и коней, и скот. Святополк же послал его к Владимиру. И когда он пришел, начал спрашивать его Владимир: «Знай, это (нарушенная) клятва захватила вас! Ибо сколько раз, дав клятву, вы все-таки воевали Русскую землю? Почему не учил ты сыновей своих и род свой не нарушать клятвы, но проливали кровь христианскую? Да будет кровь твоя на голове твоей!». И повелел убить его, и так разрубили его на части. И затем собрались братья все, и сказал Владимир: «Вот день, который даровал Господь, возрадуемся и возвеселимся в этот день, ибо Бог избавил нас от врагов наших, и покорил врагов наших, и „сокрушил головы змеиные и передал достояние их людям“ русским». Ибо взяли тогда скот, и овец, и коней, и верблюдов, и вежи с добычей и с челядью, и захватили печенегов и торков с вежами. И вернулись на Русь с полоном великим, и со славою, и с победою великою. В том же году пришла саранча, августа в 1-й день. Того же месяца в 18-й день пошел Святополк и срубил город Юрьев, который сожгли половцы. В том же году бился Ярослав с мордвою, месяца марта в 4-й день, и побежден был Ярослав.
1104
В год 6612. Повели дочь Володареву за царевича Алексеевича, в Царьград, месяца июля в 20-й день. В том же году повели Предславу, дочь Святополка, в Венгрию за королевича, августа в 21-й день. В том же году пришел митрополит Никифор на Русь, месяца декабря в 6-й день. Того же месяца в 13-й день преставился Вячеслав Ярополчич. В том же месяце, в 18-й день, Никифор митрополит посажен на столе. Расскажем же и это: на исходе того же года послал Святополк Путяту на Минск, а Владимир — сына своего Ярополка, а Олег сам пошел на Глеба, взяв Давыда Всеславича; и, ничего не добившись, возвратились. И родился у Святополка сын, и нарекли имя ему Брячислав. В тот же год было знаменье: стояло солнце в круге, а посредине круга крест, и посредине креста солнце, а вне круга по обе стороны два солнца, а над солнцем вне круга дуга, рогами на север; такое же знаменье было и в луне, такого же вида, месяца февраля в 4-й, 5-й и 6-й день, днем три дня, а ночью, в луне, три ночи.
1105
В год 6613. Поставил митрополит епископом Амфилохия во Владимир, месяца августа в 27-й день. В том же году поставил Лазаря в Переяславле, ноября в 12-й день. В том же году поставил Мину в Полоцке, декабря в 13-й день.
1106
В год 6614. Воевали половцы около Зареческа, и послал на них Святополк Яня и Ивана Захарьича, козарина, и прогнали половцев, и полон отняли. В тот же год преставился Янь, старец добрый, прожив девяносто лет, в старости маститой; жил по закону Божию, не хуже был первых праведников. От него же и я много рассказов слышал, которые и записал в летописанье этом, от него услышав. Был он муж благ, и кроток, и смирен, избегая всякого зла; гроб его находится в Печерском монастыре, в притворе, там лежит тело его, положенное месяца июня в 24-й день. В тот же год постриглась Евпраксия, Всеволодова дочь, месяца декабря в 6-й день. В тот же год прибежал Збигнев к Святополку. В тот же год постригся Святослав, сын Давыдов, внук Святославов, месяца февраля в 17-й день. В тот же год победила зимигола Всеславичей, всех братьев, и дружины их перебила 9 тысяч………..И эти княжата рулили Русью когда то?

Комментарии

]]> Волков Сергей Fri, 02 Dec 2022 05:07:50 +0300 Наши деды были бунтарями http://sega1949.nnov.org/vachskiy-kray-nizhegorodchin/vachskiy-rayon-v-proschlom/naschi_dedy_byli_buntaryami.html


Вот попалась с фамилией Евтеева -небось твой дед организовал тот сход бунтарный,значит вам и продолжить дело деда и разобраться и рассказать всем остальным……….сергей волков
нУ ДАЮТ КАЗАКОВЦЫ ПРОШЛОГО……..Приговор крестьян с. Казакова Муромского уезда. 7 ноября 1906 г. «Мы, нижеподписавшиеся, Муромского уезда, Казаковской волости, крестьяне с. Казакова, состоящего из 366 ревизских душ, 160 крестьянских дворов, сего числа по распоряжению нашего сельского старосты Ивана Евтеева собрались на сельский сход и на этом сходе имели суждение о своих, обременяющих нас непосильных нуждах, так как наше население год с годом все беднеет и крестьянское хозяйство упадает. По обсуждении чего, мы, общество, нашли то, что такая бедность вскоренилась к нам не от пьянства или лени мужика, а единственно от того, что нас обременяют: 1-е, выкупные платежи, 2-е, косвенные налоги как-то: на чай, сахар, керосин и т. д., 3-е, земский неполезный для нас произвол, 4-е, мучает нас необразованность по науке и 5-е, недостаток необходимой для крестьян земли, а в виду этого мы, общество, с общего между собой согласия постановили: ходатайствовать перед кем следует об избавлении нас от такой поголовной бедности, а именно: 1-е, сложить с нас выкупные платежи, 2-е, сложить все косвенные налоги и заменить таковые прямыми прогрессивными доходными налогами, 3-е, уничтожить сословие, уравнить пред законом всех без исключения, 4-е, упразнить должность земских начальников, 5-е, учредить общее обязательное народное образование на государственный счет, 6-е, передать в собственность крестьян земли частновладельческие, казенные, удельные, монастырские и церковные. По удовлетворении всего просимого мы все население единственно только и можем избавиться от завладевшей нами непосильной бедности». Так сельский староста писал ПРОСИМО….. Вам и местный архив в помощь так что за монастырские земли были может с древних времен за речкой в Рождественно

И вот узнаю новость про бунтарей местных…..19 и 20 декабря жандармским подполковником Сомовым подвергнуты были обыску и аресту следующие революционирующие деятели по Муромскому уезду инженер-технолог Николай Васильевич Кондратов ( кто это,из семейства фабрикантов Кондратовых),крестьянин с.Казакова Иван Степанович Евтеев ( Ау,наследники Евтеевы -ваш староста сельский попался), кр.того же села Иван Иванович Демагин,он же Сорокин ( это с ним когда то общался писатель Короленко В.Г.) и мещанин Иван Деменьтевич Волков (ну дела и сродничек мой из прошлого тоже хулиганил.Ау Волковы ,кто он из прошлого,всего век прошел?)…..П И Ремизов,учитель в селе Вача,учительницаЮ К Ракова, крестьяне И А и Л И Фантиловы,А Ф Курицын,И И Сорокин,учительница Е И Альбицкая,Н В Кондратов обвиняемые в противоправительственной пропаганде среди крестьян Муромского уезда,Как опасные для правительства агитаторы и подстрекатели народных масс. Да,доставалось губернатору князю Голицыну в 1905 и 1906 году.Вся округа буянила. ; декабря общество крестьян дер.Федурино запретило помещику Рейнвальду продавать на дрова горелый лес и рубить таковой до тех пор,пока не состоится Государственная Дума,в которой они надеются и будет решен земельный вопрос. 9 ноября крестьяне с.Вача после митинга отправились в церковь и заставили местного священика Николая Магницкого отслужить панихиду по " павшим борцам за свободу"Да округа бунтовала….














…Ну что сказать;1876 году перестроена вновь и колокольня.Трапеза была освящена в 1812 году (Наполеон напал). План и межевая книга на землю имеется 1896 год О чем спор идет-о стародубовоцком кладбище- да земли у церкви было навалом.Притча по штату 2 священика,дьякон,2 псаломщика. Дома у членов причта собственные на церковной земле.В 1676 году выписки священики и то же количество земли.Ну не думайте что кладбищу места не было-раздолье. В Ваче было в 17 веке 35 крестьянских 6 бобыльских… В Городищах 27 дворов да 4 двора захребетников.Что такое кучка домиков по склону а остальное сады,пашня и сенокос церковный. Так поишите план в архивах - и спора нет. Что я еще могу проинформировать. На колокольне четыре колокола ( не этой,а до нее деревянной вместо ветхой) а строена в 1642 году. поп Лука Иванов,поп Андрей Григорьев.дворы просвирниц и пономарей да бобыльских 6 мест пустых дворовых……..Ау.людишек то было там чуток а не тыщи…Ну это было после орды и смуты….Так что план в архивах развеит все наши разногласия по территориям-представьте себе где были эти 35 дворов и смешно всем станет и ясно где жили предки и как их фамилии….

Комментарии

]]> Волков Сергей бунтари 1905 года Sun, 22 Mar 2020 23:40:54 +0300 Немного о Короновирусе http://sega1949.nnov.org/vachskiy-kray-nizhegorodchin/vachskiy-rayon-v-proschlom/______nemnogo_o_koronoviruse.html Комментарии

]]> Волков Сергей Mon, 16 Mar 2020 04:17:04 +0300